Сытыя, бритыя, самодовольныя лица, крупныя, знающія себѣ цѣну, фигуры съ особой, не молодцеватой, а чисто-жандармской, выправкой. Тѣ же голубые мундиры на нихъ съ красной отдѣлкой, шпоры, сабли... Словомъ, "отдѣльный корпусъ" безъ всякихъ прикрасъ.
Не знаю только, заготовлена ли вся эта аммуниція по русскому образцу или прислана сюда изъ нашихъ "цейгхаузовъ". Увѣряли меня, что послѣднее вѣрнѣе, что не только болгарскіе жандармы, но вообще вся болгарская армія одѣта въ русскіе мундиры.
Правда, эти бравые молодцы "въ родныхъ мундирахъ" встрѣтили насъ нѣсколько сухо, холодно даже, но вѣдь они -- жандармы... должность такая.
Объявили намъ два сюрприза: первый -- нѣтъ для насъ свободныхъ вагоновъ, и когда будутъ, неизвѣстно; второй -- рядомъ со станціей достраиваются досчатые бараки для карантина, такъ какъ, по самымъ вѣрнымъ въ мірѣ свѣдѣніямъ, т.-е. нѣмецкимъ, въ Сербіи положено быть чумѣ.
Оба эти сюрприза мы приняли за личное оскорбленіе и на крошечной, запруженной нами и нашимъ багажемъ станціи подняли крикъ, стали сыпать всевозможными угрозами, обѣщаніемъ пожаловаться, довести, донести т. д., что практикуется въ нашемъ отечествѣ. Ничего не помогало.
Тогда мы прибѣгли къ способу, оказавшемуся болѣе дѣйствительнымъ. Стали хвалить Сербію, сербскіе порядки, гостепріимство, предупредительность и любезность сербовъ, наконецъ культурность...
И, видимо, этимъ убили двухъ зайцевъ. Проводившій насъ сюда чиновный сербъ сейчасъ же предложилъ въ наше распоряженіе весь составъ поѣзда. Мы могли ѣхать въ сербскихъ вагонахъ хоть до самой румынской границы. Родился ли стыдъ у болгаръ, или отпала главная причина, вслѣдствіе которой насъ задерживали, но обновлять досчатые бараки пришлось не намъ. Послѣ часовой стоянки и поверхностнаго таможеннаго осмотра насъ отправили въ тѣхъ же вагонахъ въ Софію.
Мечта моя -- повидаться въ Софіи съ друзьями растаяла, какъ паровозный паръ въ чистомъ полѣ. Въ Софію пріѣхали мы на разсвѣтѣ, и были завезены на какой-то далекій запасный путь, за непроходимымъ барьеромъ товарныхъ и скотскихъ вагоновъ, гдѣ и покинуты. Ночь была адски холодная, на ближней горѣ надъ городомъ бѣлѣлъ снѣгъ, крыши вагоновъ одѣлись сѣдымъ налетомъ заморозка, вода въ уборныхъ застыла.
Пассажиры кутались въ одѣяла и пледы, женщины, стуча зубами, жались въ кучи, дѣти плакали. Кое-кто изъ мужчинъ пытался пробраться до буфета, чтобъ раздобыть чаю, или хотя бы горячей воды, но тѣ же, похожіе на русскихъ, жандармы сторожили насъ, не выпускали изъ кѣмъ-то очерченнаго вокругъ насъ проклятаго кольца.
Если не удавалось завести сношеній съ буфетомъ на станціи, то, разумѣется, о сношеніяхъ съ городомъ по телефону ли, или по телеграфу, не приходилось думать совсѣмъ.