-- Что вы надъ старымъ человѣкомъ. измываетесь?.. Бросили меня, кинулись разгонять. Насилу уползъ. Съ тѣхъ поръ это вотъ мѣсто... ло-омитъ!.. Мази бы какой, господинъ докторъ?!.
Въ окно, крадучись, заглянулъ солнечный лучъ. Ласково лизнулъ онъ косякъ, легъ золотой полосой на полу и, отразившись, улыбнулся намъ изъ зеркальной глади самовара. Докторъ открылъ окно.
-- Душно!-- пробасилъ онъ взволнованно.
Трепетный, вибрирующій стонъ колоколовъ ворвался вслѣдъ за солнцемъ. На фонѣ бодрой прохлады, солнечнаго блеска и радостнаго пѣнія металла почудился легкій близкій стонъ страдающаго человѣка... Мы долго молчали.
-- Однако же не весело у васъ стало за зиму.
Марья Васильевна всколыхнулась, опрокинула голову на спинку стула, словно хотѣла прочесть что-то вверху и хрустнула надъ головой тонкими пальцами.
-- Да, недолго прожила наша республика!-- заговорила она съ раздраженіемъ.
-- Разскажите, господа, какъ все произошло?
-- Разсказать? Да... все это поучительно... И словъ много не надо, все просто: нельзя изъ лебеды испечь сдобную булку... нельзя съ репейника сорвать махровую розу... Въ сущности, мы и не виноваты... я долго объ этомъ думала. Мы продержались дольше всѣхъ. Насъ разгромили въ январѣ. Кругомъ всѣ села ужъ были задавлены... Тамъ били, истязали, толпами гнали народъ въ тюрьму... Это уронило духъ... Старики струсили, нашли безполезнымъ сопротивляться. Пріѣхалъ исправникъ съ казаками,-- сходъ всталъ на колѣни... арестовали Никифора, Семена старосту...
-- А Гурьку еще!-- добавилъ Филиппинъ: -- Ваську, сапожника, Ваську-запку... еще кого-то?.. Да-а!.. Ѳедьку!