"Спрошенные в качестве обвиняемых арестанты Тахчогло. Иванов, Жохов, Друй, Заславский, Калмыков, Кубицкий, Бирбауер, Рабинович, Трофимов, Шлаен, Аппельбаум, Трохонович, Карабннович и Марков отказались дать по делу какое-либо объяснение.
"В письменных на обвиняемых сведениях значится, что все они но приговорам "различных военно-окружных судов присуждены к каторжным работам: 1) Дмитрий Тахчогло -- на 15 лет (взамен смертной казни); 2) Павел Иванов -- на 12 лет; 3) Иоил Жохов -- на 16 лет (взамен смертной казни); 4) Элья Друй -- без срока; 5) Лейба Заславский -- без срока (взамен смертной казни); 6) Сергей Калмыков -- на 16 лет (взамен смертной казни); 7) Виктор Кубицкий -- на 16 лет (взамен смертной казни); 8) Лейба Бирбауер -- на 10 лет (взамен смертной казни); 9) Нахим Рабинович -- на 10 лет (взамен смертной казни); 10) Евгений Трофимов -- на 15 лет; 11) Даниил Шлаен -- на 20 лет (взамен смертной казни); 12) Зиля Аппельбаум -- без срока; 13) Мариан Трохонович -- на 8 лет; 14) Николай Карабннович -- на 4 года, и 15) Борис Марков -- на 4 года {В дополнение и изменение этих Карениных сведений относительно обвиняемых приводим о виде особой главы, в конце статьи, автобиография, сообщенные ими самими.}.
"Из отношения тобольского генерал-губернатора военному прокурору Омского военно-окружного суда от 10 сентября сего года, за No 989, видно, что настоящее дело, на основании п. 6 ст. 19 правил о местностях, объявленных на доенном положении, изъято названным генерал-губернатором из общей подсудности, для суждении виновных по законам военного времени.
"В виду изложенного, все вышеназванные каторжные арестанты подлежат обвинению в том, что, будучи недовольны тюремной администрацией за то, что она подвергла трех политических заключенных тюрьмы No 1 наказанию розгами, они согласились между собою, в виде протеста против таковой меры, произвести бунт в тюрьме 16 июля сего 1907 года, и означенного числа, когда смотритель тюрьмы Богоявленский, помощник его Кларадн и другие чины администрации в сопровождении воинской команды явились для производства в камерах обыска, то они, обвиняемые, стали угрожать, что не допустят произвести у себя обыск, при чем хотя и не употребили с своей стороны никакого насилия для приведения означенной угрозы в исполнение, но, вооружившись досками от кроватей, отломанными от кроватей же ножками, скамейками и другими предметами, бывшими в камерах, стали шуметь, браниться, ломать двери и выбивать стекла в оконных рамах камер, чем вызвали необходимость употребить против них в дело оружие, последствием чего была смерть арестанта Семенова и поранение трех других арестантов. Деяние это для каждого из обвиняемых предусмотрено 264 ст. Улож. о Наказ. Угол, и Испр., изд. 1885 года, и 437 ст. и Уст. о ссыльных, изд 1890 года (по продол. 1902 г.), а потому и в силу вышеприведенного распоряжения тобольского генерал-губернатора о суждении виновных по законам военного времени, а также и на основании 260 и 262 ст. XXIV кн. С. В. П. под. 3-е, заключенные Тобольской каторжной No 2 тюрьмы преданы Омюкюму военно-окружному суду тобольским временным генерал-губернатором.
"Составлен 2 октября 1907 г. Омск".
Судебное заседание.
3 ноября 1907 года обвиняемые предстали пред Омским военно-окружным судом. Доставлены они были в заседание суда, происходившее в г. Тобольске, в здании военного собрания, под конвоем в пятьдесят человек, в ножных и ручных кандалах. Ручные кандалы при таких мерах предосторожности представлялись совершенно излишними, и обвиняемые предполагали покинуть зал судебного заседания, если наручники не будут с них в суде сняты. Но председатель суда, генерал-майор Кригер {Военный судья Кригер был отчислен от военно-судебного ведомства за гуманность.} вообще отнесшийся к ним с величайшей корректностью, распорядился снять наручники до входа обвиняемых в зал заседания {Несмотря на закрытые двери, в зале было человек сорок публики.}. Все обвиняемые вошли в суд бодрые, с гордо поднятыми головами, и все время суда держались с полным достоинством.
После долгой процедуры опроса обвиняемых и чтения обвинительного акта все обвиняемые заявили, что виновными себя не признают.
Началось судебное следствие. Все свидетели обвинения ив чинов тюремной администрации, надзиратели и конвойные солдаты подтвердили на суде обстоятельства, как они изложены в обвинительном акте. Никаких вопросов обвиняемые им не пред латали и не делали никаких возражений против их показаний. После допроса первого же из них Тахчогло от имени всех обвиняемых заявил, что свидетели обвинения принадлежат к числу их усмирителей, и из их уст они не надеются услышать правды, а потому ни допрашивать их, ни возражать им они не будут. Свидетелей же Прокопе и Бурова они считают своими товарищами, которые с общего согласия не участвовали в протесте только потому, что им, не знакомым хорошо с условиями русской политической жизни, была непонятна принципиальная сущность протеста {Буров -- малограмотный уголовный каторжанин, a Прокопе -- финн, не знавший русского языка.}. Свидетели Буров и Прокопе подтвердили, что они выделены были в особую камеру с общего согласия, по заявлению, сделанному начальнику тюрьмы обвиняемым Тахчогло.
Свидетели -- помощник смотрителя, надзиратели и конвойные держались на суде, в общем, очень скромно. Они больше всего старались доказать, что ни они сами и никто "из их подчиненных не стрелял. Надзиратели делали предположения, что стреляли солдаты, а солдаты утверждали, что стреляли надзиратели. Как началась стрельба, по чьему приказу, по их словам, осталось совершенно невыясненным. Лишь свидетель, помощник смотрителя Кларин, дал добросовестные показания. Из его ответов на вопросы защитника выяснилась ужасающая картина подробностей усмирения.