Но даже и в такой обстановке приговор по "делу о захвате революционерами линии Екатерининской ж. д. в декабре 1905 года" выделялся своим холодным, рассчитанным ужасом. Здесь между приговором и событиями прошло три года. Ни о какой страсти борьбы с политическими противниками также не "могло быть речи. Рассудок усмирителей оставался спокойным. Три года они водились с предварительным следствием. Шесть недель заседали в суде и еще восемь месяцев после суда переписывались, пока окончательно утвердили смертный приговор над восемью человеками и казнили их. Это был террор на всякий случай, над раздавленным еще три года назад противником.
В Первой Государственной Думе Столыпин в пылу полемики как-то цинично сказал по поводу возможных судебных ошибок при смертных приговорах, что когда горит дом, то не жалеют стекол, чтобы потушишь пожар. Казалось, на время пожар был потушен, a он все продолжал "бить стекла", пека, наконец, сам не был убит провокатором из своей собственной охраны.
VII
Первые дни суда завязли допрос подсудимых и перекличка свидетелей. Их было так много, что они были собраны на дворе, толпою тысяч до двух человек.
Затем началось чтение обвинительного акта, объемом в 114 страниц. Оно заняло целиком два судебных заседания и навело на всех томительную и нудную скуку. Едва закончилось чтение, как встал подполковник Филимонов и сделал, как описано уже, заявление о том, что согласно материалу, изложенному в обвинительном акте, выводы последнего должны быть изменены, и произнес целую речь, в которой мотивировал новое обвинение, приведенное нами выше. Теперь вое подсудимые обвинялись огульно, так оказать, вкупе за все революционные события, происходившие не только на Екатерининской ж. д., ню во всем Донецком бассейне. Всем одинаково ставилось в вину участие в Горловшом бою, убийство штабс-капитана Карамышева в Ясиноватой, разбор рельс и проч. И деяния всех одинаково были квалифицированы по 100 ст. Угол. улож. и по 279 ст. XXII кн. Свода военных постановлений.
Хотя все ожидали, по слухам, что обвинение будет изменено, но заявление подполковника Филимонова произвело прямо ошеломляющее впечатление. Это был первый момент в деле, когда все почувствовали ужас надвигавшихся казней. Защита тотчас же заявила самый энергичный и обстоятельно мотивированный протест, который был обосновал настолько бесспорно с точной зрения процессуальных законов, что даже жандармский полковник Шредель, присутствовавший на суде, донес департаменту полиции, что "защита с формальной стороны будет права". Филимонов возражал. Ему снова отвечали защитники. Лопатин слушал Филимонова, можно оказать, с восторгом и после его речи имел вид победителя. Доводы защиты не доходили до его сознания и прямо раздражали его. Он обрывал адвокатов, старался смутить и сбить их своими окри-осами с позиции, но защитники упорствовали и не сдавались. Как судья, Лопатин понимал, что он нарушает закон, и эхо еще больше поднимало его злобу- Наконец он не выдержал и отказал сторонам в новых репликах.
-- Суду все ясно,-- объявил Лопатин и удалился вместе с судьями на совещание.
Когда судьи снова заняли свои места за столом с зерцалом и красным сукном, Лопатин имел злобно радостный, прямо торжествующий вид. Он объявил, что суд принимает новую, формулировку обвинения по 100-й и 279-й статьям и вместе с тем определяет -- заключить всех обвиняемых по этому делу, находившихся на свободе, немедленно под стражу. При этом, чтобы усилить впечатление, Лопатин, повысил голос, и определение прозвучало в суде как военная команда. Этот крик ударил всем по нервам.
Дальше суд перешел к опросу подсудимых о том, признают ли они себя виновными. Лопатин выкликал фамилии, и все по очереди, на разные голоса, отвечали ему:
-- Не признаю.