-- У вас был револьвер?
-- Кто снабдил вас оружием?-- и т. д., и т. д. И тотчас что-то записывали.
Потом опять все успокаивалось, опять нависала нудная скука, от которой у всех болели спины и некуда было деться.
Так длилось судебное следствие изо дня в день, с десяти часов утра до сумерек, не внося никакой ясности в дело. И как ни старались его участники установить те или другие события, они, конечно, ничего установить не могли ни в сторону защиты, ни в сторону обвинения, и Фемида с каждым днем становилась все более и более слепой.
VIII
Судебное следствие закончилось к 12 декабря. С экого дня начались "прения сторон". Перед ними все подтянулись. Из зала ушла скука. Казалось, что-то новое, более ясное будет внесено в дело. По крайней мере, так думали подсудимые, надеясь на речи защитников и на свое последнее слово; в ожидании его они не спали но ночам, обдумывая, что скажут судьям. Очень немногие более или менее спокойно ожидали приговора. Большинство ждало прений, как момента последней борьбы за оправдание.
Защитники яснее понимали положение. Они упорно готовились к своим речам, но почти не рассчитывали на их воздействие на волю судей.
Прения сторон начались охарактеризованной выше речью подполковника Филимонова. Она резала ухо своей противоположностию объективной правде и злобно-радостным тоном, Филимонов уверенно тащил всех 131 человека на виселицу, совсем не обращая на подсудимых никакого внимания, точно их не было в зале или перед ним сидели театральные статисты, на судьбе которых его слова не могли отразиться. Он выступал, как человек, заранее торжествовавший свою победу, и успел убедить судей в том, что если они приговорят к казни, то это будет сделано ими по закону, и начальство ждет от них такого приговора. Он обращался к судьям, как к победителям революционного движения 1905 года, и требовал от них и "суда победителей". Эту свою позицию он великолепно укрепил и, можно оказать, украсил цветами красноречия с самодовольством мастера своего дела.
Помимо жестокости, внутренняя фальшь этой "великолепной речи" была безмерна. Но она пришлась так по настроению судьям, что к концу ее подсудимые совсем притили в ужасе перед своей судьбой. Когда она окончилась и был объявлен перерыв, они, бледные, осунувшиеся, с расширенными глазами, наперебой спрашивали у защитников, что им делать, т. е. что им говорить в своем последнем слове. Впечатление на скамьях защиты было тоже сильное. На лицах судей они прочли выражение успокоения и даже довольства. Все было копчено, и смертная казнь никого из судей уже не пугала и не волновала. Оставалось под вопросом только общее число казней, и кто именно из подсудимых будет поставлен под виселицу.
Вторым говорил помощник прокурора штабс-капитан Шевяков. Этот вел лобовую штыковую атаку посредством собирания фактических улик против отдельных подсудимых. Называя по очереди 131 фамилию, Шевяков едва ли мог соединить каждую из них с живым лицом, тут же сидевшим на скамье подсудимых и слушавшим его речь. В его глазах и уме они давно обратились в фамилии или номера; он часто так и говорил: "номер такой-то по списку обвинительного акта", начиная абзац своей речи по записке о том или другом лице, и уже после этих слов произносил его фамилию.