Эта речь длилась семь часов с двумя перерывами, и слушать ее не было никакой возможности. Ее мерный треск отдавался в ушах, не доходя до сознания. Только когда он произносил фамилии, носившие их подсудимые и их защитники настораживались, стараясь уловить брошенные улики. Судьи же, к которым Шевяков обращался, пропускали их мимо ушей, просто потому, что никакое человеческое внимание, никакая память не могли их уловить и удержать хотя бы до приговора. Несмотря на это? Шевяков не терял энергии и работал на своей машине до конца, в полном убеждении, что его речь будет отмечена, как заслуга, которой нельзя не оценить, принимая во внимание 131 номер подсудимых и огромную продолжительность.
Хотя при всей тщательности и чиновничьей добросовестности штабс-капитан Шевяков против некоторых подсудимых не находил никаких улик, он все-таки не счел себя в праве отказываться от обвинения ни одного из них. Он даже не отказался по отношению ни к одному от 100-й и 279-й статей, признавая, что судебное следствие ничего, не изменило. В обвинительным акте не было, "с его точки зрения, ни преувеличений, ни ошибок. Наоборот, акт казался ему составленным слишком мягко, хотя автором был он сам.
Когда Шевяков закончил свою речь и суд объявил перерыв до следующего дня, подсудимые почувствовали острую безнадежность своего положения. Никаких средств борьбы собственно уже не оставалось, хотя по существу с самого дня первого ареста, три года назад, ими еще не было сказано громко, открыто пи одного слова в свое оправдание. Оставалось только кричать и вопить. Но в глухих стенах арестантских рот, за "девятью дубовыми дверями", крики и вопли были бы простым рефлексом без цели и смысла, так как при закрытых дверях, кроме судей, их могли слышать только стены церковного зала.
13 декабря с утра начались речи двенадцати защитников. Они с перерывами говорили до 17 декабря, т. е. четыре дня. При самых благоприятных условиях, при самых хороших слушателях, как бы ни были искусны и интересны ораторы, они не могут заставить слушать себя такой долгий срок, при условии, что не меняется тема. А здесь перед защитой в лице судей сидели люди, которые просто не желали их слушать. Лопатину слово, произносимое со скамьи защиты, казалось лишним, затягивающим заседание и мешающим правосудию. Он нервно дергал свои усы и старался поймать какое-нибудь неосторожное выражение, чтобы оборвать защитника.
В лице судей защита имела перед собой слушателей с психологией, поставленной на голову: правда им казалась ложью, а достоверная ложь принималась за правду. И этих людей нужно было как-то убеждать в своих точках зрения на дело, незаметно для них захватывать с собой, вести и заставить совершить определенный акт -- оправдать или более мягко отнестись к тому или иному подсудимому. Единственной общей почвой с судьями мог быть закон, и защитники требовали законности. Но судьи, приняв новую формулировку обвинения, еще в начале заседания отказались от законности в этом деле. Они рассуждали так же, как полковник Шредель в своем донесении: "Здесь защита формально, конечно, права, но не по существу; наше дело добиться настоящей, а не формальной правды".
Поэтому, когда двое защитников вновь очень горячо навалились на 100-ю и 279-ю статьи, исключение которых повело бы к устранению всякой возможности казней, Лопатин побагровел и при всей лояльности речи защиты начал обивать защитников окриками, вроде:
-- Это мы слышали.
-- Переходите скорей ж делу.
-- Это мы знаем, нам этого не нужно.
-- Суду известны все законы.