Очень редко это из подсудимых говорил о своем положении в деле, разбирал улики, приводил новые факты, отрицал виновность и просил оправдания. Многие просто заявляли, что они не революционеры, и искренно изумлялись, что прокурор считает их мятежниками.
-- Это мы слышали и знаем; окажите что-нибудь новое,-- язвительно отзывался на их реплики Лопатин, и если подсудимый молчал, то торопился посадить его и вызывал следующего.
Некоторые подсудимые в последний день судебного следствия представили -суду одобрительные удостоверения от своего начальства, а некоторые имели даже письменные благодарности за охрану ими станции и грузов во время декабрьской забастовки, когда полицейская охрана отсутствовала.
Когда подсудимые в последнем олове ссылались на них, Лопатин заявлял:
-- Вот за это-то мы вас и судим: сначала охраняли, а потом охрану обратили в боевую дружину.
И, срезанный такой репликой, подсудимый уже ничего не находил для своего последнего "слова и покорно садился.
После нескольких таких опытов большинство уже не могло высказать перед судом в свою защиту того, что было продумано много раз за полтора месяца судебных заседаний.
Они вставали, недоумело глядели на Лопатина и пассивно заявляли:
-- Не имею, -- нет, не имею.
-- Садитесь, -- одобрительно кивал им головой Лопатин и как бы поощрял и следующих к такому же лаконизму и покорности. Когда подсудимые по очереди вставали так один за другим перед судьями, точно марионетки, судьи почти о каждом из них что-то отмечали в своих списках.