Ровно в половине десятого началось заседание.
-- Суд идет! -- прокричал юношеским петушиным голосом подпоручик, дежурный офицер.
Лопатин с судьями подошел к красному столу торжественный и расправил свои пушистые усы. Усевшись, он поиграл плечами с эполетами и выдержал долгую паузу, обводя взглядом стены над головами подсудимых.
-- Суд переходит к последнему слову подсудимых, -- объявил он радостным и ясным голосом, как будто сообщал им приятную новость. Затем он Noпустил глаза в списки и начал выкликать:
-- Подсудимый (такой-то), вам по закону принадлежит последнее слово. Говорите, что вы можете сказать в свое оправдание,-- и он отвертывался к окнам и расправлял усы, желая показать этим, что все равно, что ни говори, он слушать не будет: ему и так все известно.
-- Ну, что же вы молчите? -- бросал он через минуту замешкавшемуся подсудимому и внимательно и любовно начинал снова рассматривать свои усы, как бы скучая в ожидании.
-- Говорите же, наконец! Закон предоставляет вам право последнего слова, пользуйтесь им, -- повышал голос нетерпеливый Лопатин.
Когда первый, вызванный таким образом, подсудимый двинулся было от скамьи к судейскому столу, Лопатин приказал ему оставаться на месте.
-- Мы услышим вас и оттуда, -- заявил он.
Подсудимый смутился, замялся, сказал несколько слов, неясных и неопределенных. Помолчал. Затем хотел было сказать что-то еще, но Лопатин не стал ждать, посадил его и вызвал следующего. И следующий подсудимый, и многие другие, по инстинктивному стремлению как-то выделить себя из общей массы 131 человека, сидевших на скамьях и затрагивавших от суда друг друга, двигались было вперед к судейскому столу, но Лопатин упорно не хотел допускать такого беспорядка.