-- Хорошъ женишокъ, притоманный еретикъ бусурманъ!--
"Эхъ, дура! онъ православный, я не бусурманъ. "
Чего жъ ты лаешься? вѣстимо, бусурманъ: то и дѣло, что руки да ноги обмываетъ; а такъ поганые творятъ.--
"Голова безмозглая! то-ли бѣда, что его милость убранство и чистоту жалуетъ? "
"Коли двѣ бабы, такъ торгъ; коли три, такъ ярмоика, сказалъ Паукъ, пришедшій на крикъ; инъ нѣтъ, у насъ не торгъ, не ярмонка," а чудо чудное, диво дивное совершается: бабы зрячія скоро учинятся слѣпыми -- того и гляди, дружка дружкѣ выцарапаютъ очи. Побѣжать загоди по лекарку. "
-- Самъ разсуди, Паукъ! подхватила Катерина, пригоже ли православной сочетаться съ кудесникомъ, чернокнижникомъ, Антихристомъ?--
"Ты знать бѣлены объѣлась, прервала Лукерья; такую ахинею поришь, ажли уши вянутъ.-- Да, ахинею! не ты бы говорила такія рѣчи, не я бы слушала. Татаринъ знается съ сатаною. У Татарина любимый человѣкъ цыганъ, Матай чародѣй; а съ кѣмъ поведешься, такимъ и самъ будешь.--
"Ахинея! Цыганъ не чародѣй, а живетъ у его милости ради потѣхи: словно, молвить, Паукъ у Матвѣя Борисовича."
-- "Ахъ, ты бочка! ахъ ты клюковка!" " закричалъ Паукъ: ибо Лукерья была дородна и румяна, да я тебя толчками накормлю, тумаками напою, потасовкой спать положу. Меня Паука приравняла къ Цыгану окаянному! да я каждо-дневно по два девяноста поклоновъ кладу, а Цыганъ проклятый оборотень."
-- Вѣстимо, оборотень! Дунька, что на поварьнѣ живетъ, у Татарина своими очами видѣла, какъ, проклятый оборачивается. Въ навечеріи Рождества Христова сидѣлъ онъ съ нею на поварнѣ, да вдругъ вскочилъ, полѣзъ въ поставецъ, сграбилъ дванадесять ножей и вышелъ въ сѣни. Она, малое время спустя, глядь въ окно: а подъ окномъ бѣлая собака. Дунька такъ и обмерла. Проклятый цѣлую ноченьку на пролетъ провылъ, да такую ужасть на бѣдняжку нагналъ, что седмицы двѣ сердце билось.