Когда мертвецъ все прибралъ и зажегъ свѣчи, то мало по-малу церковь начала наполняться другими мертвецами, выходившими изъ склепа. Альфонсъ, окруженный ими, готовъ былъ лишиться чувствъ: ибо куда ни обращалъ взоры, вездѣ видѣлъ ужасныя лица, обезображенныя смертію.
Но страхъ, доселѣ имъ ощущаемый, могъ почесться ничтожнымъ въ сравненіи съ тѣмъ, когда предъ собою онъ увидѣлъ окровавленныхъ жениха и невѣсту и того самаго Пастора, который вѣнчалъ ихъ.
Пасторъ, по прочтеніи обыкновенныхъ молитвъ, сталъ прошивъ Альфонся, страшно вперилъ на него помутившіеся, неподвижные глаза и спросилъ могильнымъ голосомъ: "Фридерикъ Іоаннъ Рихте вѣнчается на Аделаидѣ-Кларѣ-Елисабётѣ Лёгро -- не находишь ли препятствій къ совершенію сего брака? " Пасторъ, видя молчаніе Альфонса, ступилъ шагъ впередъ, и съ угрожающимъ видомъ повторилъ вопросъ свой. Наконецъ, приближась къ Альфонсу, сжалъ ему плечи своими тяжелыми, ледяными руками, и, скрежеща, завопилъ: "не находишь ли препятствій къ совершенію сего брака!"
Альфонсъ упалъ въ безпамятствѣ: на другой день его нашли распростертаго на полу и едва могли привести въ чувство.
Вразсужденіи дальнѣйшей исторіи Альфонса слухи различны: по однимъ, онъ, разсказавъ исповѣднику случившееся съ собой въ церкви, чрезъ нѣсколько часовъ умеръ; по другимъ, онъ остался въ живыхъ и вступилъ въ Латраннское Аббатство {Находящееся въ Орлеанѣ, славное строгостію устава.}, гдѣ, строго наблюдая уставъ своего Ордена, дожилъ до глубокой старости.
Василій и Наталья.
Приходъ Василья.
На дубовой лавкѣ, за столомъ, покрытымъ узорчатой скатертью, сидитъ прикащикъ Новогородской: на столѣ чарочка серебреная и сткляница Мальвазіи, принесенная по утру челобитчикомъ, гостемъ Дацкимъ. По безпорядку сѣдыхъ кудрей, по заспаннымъ глазамъ и бородѣ всклокоченной можно угадать, что Матвѣй Борисовичъ недавно покинулъ лежанку, на которой отдыхалъ послѣ обѣда, то медленно попивая лакомое винцо, то расчесывая черепаховымъ гребнемъ спутанные волосы,-- онъ, какъ бы нёхотя улыбается проказамъ паука, своего шута, сказочника, пѣсенника и скомороха. Паукъ наряженъ съ странною затѣйливостію: спинка его полукафтанья желтая суконная, одинъ рукавъ золотой наволочный, другой зеленый бархатный, полы синія крашенинныя; на ногахъ не сапоги, но Татарскіе мечеты; въ ушахъ на мѣсто серегъ, кольцы съ гремушками. Смышленый дуракъ говоришь неумолкно побасенки, присказки, прибаутки, и для потѣхи своего господина, кривляется до невѣроятности, мяукая, представляетъ голодную кошку: сидя на корточкахъ, передразниваетъ, какъ собака любуется жирнымъ кусочкомъ. Староста манитъ затѣйника пустою чарочкою, паукъ бросается къ ней и, увидѣвъ обманъ, дѣлаетъ смѣшныя ужимки, притворно плачетъ, облизывается, говоря: по усамъ текло, а въ ротъ не попало; -- господинъ хохочетъ.
Смѣхъ прервался нечаяннымъ приходомъ юнаго гостя. Въ мутныхъ глазахъ незнакомца изображалась кручина, на блѣдныхъ щекахъ изнеможеніе; робкая поступь его согласовалась съ бѣднымъ рубищемъ, благородныя черты съ остатками одежды богатой. Пришлецъ, помолясь честнымъ иконамъ, поклонился въ поясъ хозяину, и спрашиваетъ: "помнить ли, Матвѣй Борисовичъ, твоего благопріятеля, Андрея Игнатьевича Боголюбскаго?"
-- Помню друга закадышнаго, отвѣчалъ прикащикъ, помню хлѣбъ-соль его.--