Она, шатаясь, подошла къ краю обрыва. Страшная внезапная мысль, какъ молнія, освѣтила ея сознаніе:
-- Минута -- и всему конецъ!
Вдругъ сильныя руки схватили ее сзади... Юрій, по странному предчувствію, обернулся и сразу бросился въ обрыву.
Почти безчувственную перенесъ онъ Ненси на камень.
-- Ненси,-- сказалъ онъ ей, когда она очнулась:-- все будетъ хорошо!.. Ты слышишь?.. Не знаю самъ я, какъ... Мнѣ надо разобраться... все это вдругъ... Но... будетъ... хорошо!..
Его голосъ звучалъ рѣшительно, хотя рѣчь обрывалась, а лѣвой рукой онъ держался за грудь, точно боясь, что сердце дѣйствительно разорветъ ее.
XXII.
И настали для Юрія черные, трудные дни -- дни смятенія, тоски, негодованія. Онъ возмущался не только бабушкой, считая ее причиною всѣхъ золъ, не только потерявшей нравственный обликъ Сусанною и романтично-развратнымъ Войновскимъ, не только ими всѣми, этими забывшими и стыдъ, и честь людьми -- онъ возмущался самой Ненси, потому что считалъ ее чистой сердцемъ и сильной духомъ. Но всякій разъ, когда негодованіе на нее закипало въ груди, на смѣну являлось чувство мучительной жалости и состраданія и какая-то неясная для него самого рѣшимость пожертвовать собою.
Такъ же, какъ въ то прошедшее время, передъ своимъ отъѣздомъ въ консерваторію, онъ по цѣлымъ днямъ уходилъ въ лѣсъ и одинъ, совсѣмъ одинъ, переживалъ тяжелую, сложную борьбу мыслей и чувствъ. Жизнь въ этомъ домѣ его тяготила, но онъ зналъ, что теперь уйти еще нельзя.
Ненси понимала остроту его душевнаго состоянія; подъ предлогомъ болѣзни Муси, у которой рѣзались коренные зубы, она устроила свою спальню возлѣ дѣтской ребенка. Зловѣщее что-то витало въ стѣнахъ роскошнаго барскаго дома.