Наконецъ запряжка была кончена, и кабріолетъ подкатилъ въ крыльцу.
-- Лошадь смирная?-- спросила опасливо Марья Львовна.
-- И-и-и... овца!..-- отвѣчалъ Вавила.
Ненси вскочила и ловко взялась за возжи. Бабушка усѣлась рядомъ, а сзади помѣстился грумъ, сынъ завѣдующаго молочнымъ хозяйствомъ, черноглазый расторопный подростовъ Васютка. Онъ былъ грамотный, отлично учился въ школѣ и, услыхавъ о пріѣздѣ господъ, самъ побѣжалъ къ управляющему просить, чтобы его сдѣлали грумомъ.
Лошадь, потряхивая ушами, рѣзво бѣжала по проселочной, хорошо накатанной дорогѣ. Вправо и влѣво потянулись луга, съ разбросанными кое-гдѣ деревьями: тамъ стройный, высокій дубъ стоитъ одиноко, поднявъ горделиво свою кудрявую голову; здѣсь, въ сторонѣ отъ него, близко лѣпясь одна въ другой, молодыя березки скучились небольшой рощицей и между ними завязалась злосчастная осинка, съ вѣчно трепещущими, не знающими покоя листьями. За лугами пошли вспаханныя поля. Какой-то запоздалый мужикъ, почти у самой дороги, допахивалъ на бурой, тощей клячонкѣ свою полоску, спѣша окончить долгій рабочій день. Навстрѣчу кабріолету, поднимая цѣлую тучу ныли, шла домой съ поля скотина; пастухъ съ длиннымъ-предлиннымъ кнутомъ и двое босыхъ мальчишекъ-подпасковъ, перебѣгая съ мѣста на мѣсто, подгоняли отстававшихъ коровъ и овецъ. Большая, косматая овчарка, какъ бы съ сознаніемъ серьезности возложенной на нее обязанности, важно выступала впереди стада.
Ненси опустила возжи, и лошадь пошла шагомъ. Проѣзжали мимо небольшой усадебки, стоящей на границѣ бабушкина имѣнія.
Новый, въ русскомъ стилѣ, съ рѣзнымъ крыльцомъ и такамъ же балкончикомъ, домъ пріютился подъ сѣнью темныхъ развѣсистыхъ липъ и зеленыхъ кленовъ. Передъ домомъ, на небольшомъ открытомъ лужкѣ разбита круглая пестрая клумба, съ очень искуснымъ подборомъ цвѣтовъ. Дверь на балконъ, откуда спускалась лѣстница въ садъ, была раскрыта настежь. Тихіе, меланхолическіе звуки Шопеновскаго ноктюрна неслись оттуда и какъ бы замирали, дрожа и плача въ окрестномъ воядухѣ. Кто-то игралъ не столько искусно, сколько увлекательно. Чья-то душа изливалась въ звукахъ. Подъ пальцами играющаго они пѣли, рыдали, они говорили.
"Nocturne" былъ конченъ. И вотъ, то требуя и угрожая, то плача и изнемогая, понеслись могучіе вопли Бетховенской сонаты "Pathétique". Таинственный нѣкто игралъ удивительно, съ поразительной силой, передавая муки великаго духа, томящагося бытіемъ.
Какъ очарованныя сидѣли въ своемъ кабріолетѣ бабушка и Ненси, сдерживая дыханіе, боясь пошевельнуться.
Рояль замолкъ, но черезъ минуту онъ зазвучалъ новой, на этотъ разъ безконечно грустной мелодіей. То было "Warum?" Шумана. Томящіе звуки неотступной мольбы лились тоскливо - тревожно. Они наростали больше и больше, а все та же неизмѣнная музыкальная фраза настойчиво повторяла тяжелый, неразрѣшимый вопросъ... Напрасно все!.. Какъ онъ усталъ, какъ изнемогъ онъ, въ тщетныхъ поискахъ -- истерзанный творецъ, онъ гаснетъ, умирая. И вопль послѣдняго, предсмертнаго "Warum?" хватаетъ за душу и рветъ на части сердце.