Семену Ивановичу и уйти не хотелось и оставаться как будто незачем; он, глупо улыбаясь, взял одну из бесчисленных мягких подушек с бархатной широкой оборкой и стал ее гладить рукой.
Художник глядел ему в лицо и увидел Семен Иванович, как что-то ласковое, доброжелательное задрожало в глубинах зрачков незнакомого ему человека.
-- А ведь вы славный!.. -- как бы про себя сказал Ягелло. -- И тоже должно быть искатель?.. Да... Искатель? Пришли искать, как и другие? Да? -- Он говорил тихо, самоуглубляясь, сам себя спрашивая, и это частое "да" было очень характерно в его речи.
-- Я не совсем вас понимаю, -- ответил смущенно Семен Иванович. -- Вы это собственно о чем?
-- Я говорю об искании... да... О вечной неутолимой жажде... да.
На рояле опять кто-то играл, но уж другой, отдельными, редкими, грустными аккордами. Молодой актерик нараспев декламировал стихи под музыку, его никто не слушал. В противоположном углу загорался спор.
-- Неправда! Неправда! Неправда!
-- Нет, мне нравится, когда человек так безапелляционно кричит неправда, а в чем правда -- доказать не может!
-- Убирайтесь, нахал!
-- А вы все-таки милая...