-- Меня, меня обидел! -- кричит снова Танечка. -- Зачем я тебе поверила. Простить себе не могу! Дура!.. Дура!.. Планы строила, долгов сколько наделала. Господи!.. Противный, чурбан противный!
Беспощадно, как острая бритва... Мертвые пни... Да, да... Он уйдет опять к ним, к мертвым пням!
Семен Иванович продолжает ласкать вздрагивающую под его руками голову жены и говорить мягким спокойным голосом: -- Ну... Ну, что же изменилось? Не плачь, на службу я все равно завтра пойду, и... и... долги мы уплатим... и... и на дачу мы летом поедем, все как прежде. А если... Если оно так было. Оно, ведь, только во мне и осталось... Ну и пускай...
-- Ну и пускай, -- с внезапным порывом говорит Танечка и обнимает его. Ей жутко вдруг, как у чужого гроба.
-- Разве нельзя мечтать? Скажи, разве нельзя? -- говорит он. -- Уйти, хоть раз, туда, где пылают костры? Разве нельзя?
Он вздрогнул. Там в зеркале, напротив... Знакомое, знакомое до отвращения, до тончайшей морщинки, до тошноты знакомое лицо... Светлые волнистые волосы, усталые глаза... Бледное, белое пятно.
Танечка весела, снова хохочет и ласкает, и обнимает, и говорит, говорит. Она позабыла. Она все, все простила. Но голова его поникла, но в расколовшемся надвое сердце тревога и тоска.
... Белому победа... Черный побежден. Уснул... и должен спать. И неужели навсегда? И не проснется, не восстанет, не сокрушит?!.
Жизнь показалась длинной, длинной, как степная унылая дорога... Серой, как пепел, как сожженная земля. Как мертвые, засохшие травы!..
Но на губах блуждала улыбка. Минута была. Кто отнимет ее? Никто!..