И правда, -- согласился Семен Иванович, -- еще отговорит. Он чувствовал, что отговорить его легко, даже очень легко, и надо скорей действовать, пока не остыло решение.
II.
В тот же день вечером он звонил у входной двери. На двери визитная карточка: Наталия Вергина.
В совершенно темной передней Семен Иванович внезапно оробел, задумал уйти. Зашевелилась портьера, показалась тонкая белая рука в кольцах. В дверях появилась хозяйка.
-- А-аа! Славный, милый, белый медведь. Пума! Отлично, что надумали! Не сердитесь, что я вас так прозвала -- не могу без кличек: моя слабость!.. Здравствуйте, очень рада. -- Они вместе прошли в комнату.
Была ранняя осень. В комнате огонь еще не зажигали. От тусклых призрачных теней сумерек она казалась уютной. В ней было мало мебели: простой стол, окруженный буковыми стульями, старая оттоманка с раскиданными по ней мягкими подушками, рояль, заваленный нотами.
На качалке в углу, возле оттоманки, лениво раскачивался молодой, некрасивый человек с волосами, упрямо торчавшими в стороны и густой темной бородой. Лицо смуглое, бледное, несмотря на некрасивость, привлекало. Глаза, как бы окаменевшие в печали, тянули к себе. Он улыбался, говорил оживленно и весело, глаза оставались неизменными в тоске. Но она была особенная, волнующая, животворящая. В ней таились чары его лица.
-- Художник Ягелло, мой большей приятель, читает у нас в школе о гриме, -- сообщила Вергина. -- Господин Брусницкий.
Художник, не оставляя качалки, протянул руку Семену Ивановичу.
-- Ну, что же, решились? -- спросила хозяйка, усаживаясь с ногами на оттоманку и, указав художнику на Семена Ивановича, пояснила: -- вербую.