... Нет, нет, это нелепо, это невозможно, -- твердо приказывал себе Семен Иванович и успокаивался, но через минуту снова какой-то шаловливый чертенок забирался под ухо и упорно шептал: "а почему, почему, почему?"
Старый дурак... и время давно прошло, поздно, эх, кабы раньше! А упрямый чертенок, надсаживаясь, твердил: "Не поздно, не поздно, не поздно"!..
Семен Иванович уснул только под утро. Ему приснились горы и леса, пустынный остров на большом, большом синем озере... Потом он попал в театр, там Вергина была Тамарой, а он пел с ней дуэт... Потом пришли какие-то солдаты и громко играли в трубы и опять выплыл пустынный дикий остров, а волны синего озера бесстрастно бились о берега...
За потухшим самоваром сидели Танечка и теща Мария Петровна. Обе были не в духе. Мария Петровна сердито терла чайным полотенцем чашки, стуча ими о поднос. Семен Иванович робко поцеловал Танечку и так же робко приложился к руке Марьи Петровны. Все молчали.
-- Очень хорошо! -- вдруг вспыхнула Танечка. Точно вся ощетинилась. Скалила белые мышиные зубки, а тень от пушка над губой еще более сближала ее с обозленным зверьком-грызуном.
-- Обещал прийти рано! Сказал не позже часу -- очень хорошо! Час бьет -- жду -- нет! Два -- нет, три -- нет! Я разозлилась и легла спать. У меня голова болит... Я вся разбитая!.. Тебе все равно!..
"И верно виноват", -- мысленно обвинял себя Семен Иванович, дергая конфузливо шелковистую светлую бородку. -- "Обещал прийти рано, слово держать надо, за что измучил женщину?.. Виноват".
Но он все-таки рассердился на Танечку за то, что она не сдержалась, не подождала, пока они остались бы вдвоем.
-- Захотела, матушка, от мужчин неэгоистичного отношения! -- Марья Петровна отшвырнула в сторону полотенце. -- Все, все эгоисты!.. Только бы о себе, остальное хоть провались!.. На что любил меня твой отец и тому никогда не верила. Умоляет бывало: поверь!.. Вот даже перед иконой, а я не верю, не верю, не верю. Так и умер -- все не верила! Эгоисты проклятые! -- Она шумно двинула стулом. Ушла. Семен Иванович молча размешивал нетающий сахар в чуть теплом кофе. Танечка молчала гордо и оскорбленно, ожидая его покаяния. Всхлипнула, сорвалась с места и побежала сердитая.
-- Не смей после этого приходить ко мне, не смей! -- крикнула возле двери. Семену Ивановичу хотелось броситься за ней, просить прощения, рассказать все, что с ним было, но тот же лукавый, упрямый бес, что искушал его ночью, остановил и теперь: "не надо, не надо!".