И бедная женщина горько заплакала. Маша не имела сил утешать ее, она плакала вместе с ней, плакала и о судьбе своих маленьких племянниц, и о своем собственном горе.
На следующее утро Ирина Матвеевна; задав работу девочкам, пошла проведать своих маленьких внучек.
— Надо хоть последние деньки наглядеться на них, да поласкать их! — говорила она. — Может, новая-то хозяйка и в дом к себе пускать не будет.
Маше стало тоскливо сидеть в мастерской одной с девочками, не принимавшими ни малейшего участия в неприятностях семьи и пользовавшихся отсутствием хозяйки, чтобы вдоволь наболтаться и нахохотаться. Она вспомнила, что Наденька Коптева уезжала с родителями на лето за границу и звала ее в этот день к себе прощаться.
«Погляжу на ее счастье, — думалось Маше, — послушаю ее веселые рассказы, ее мечты, хоть немного развлекусь, забудусь».
И она пошла к подруге, твердо решившись ни слова не говорить о своем горе, вполне уверенная, что сумеет придать лицу своему достаточно спокойное и беззаботное выражение.
Наденька, по обыкновению, приняла ее радушно, ласково, усадила на маленький диванчик в своей комнате, принялась угощать ее кофе и завтраком, очень мило разыгрывая роль хозяйки, и в то же время без устали болтала. К удивлению Маши, болтовня ее вертелась не около заграничного путешествия, в последнее время занимавшего все ее мысли, a около гимназии.
— Знаешь, — говорила она, папа-то очень разочаровался, когда я сказала ему, что перешла пятою. Милый мой папочка, он так меня любит; он был уверен, что я буду, если не первою, — я ему рассказывала какой профессор наша Жеребцова, — то уж по крайней мере второю, и выйду из гимназии с золотою медалью; a я и не подумала доставить ему этого удовольствия. Мне так было его жалко вчера, когда он стал рассказывать мне свои мечты и так грустно глядел на меня. Знаешь, я уж решила с будущего года заниматься прилежно! — И Надя стала рассказывать о своих планах усиленных занятий зимой, о тех книгах, которые она прочтет, о тех приватных уроках, которые она будет брать.
— Мы будем заниматься вместе! — говорила она. — Ты, Маша, такая трудолюбивая пчелка, я буду учиться y тебя прилежанию. Я уж решила: теперь в классах я никогда больше не буду рисовать карикатуры на девиц или писать стихи на учителей; я буду внимательно слушать все лекции и составлять записки, как Жеребцова. Одной мне это будет, пожалуй, трудно, — я ужасно тихо пишу, — a если ты поможешь мне. y нас дело пойдет отлично! Что же ты все молчишь? Разве тебе этого не хочется?
Маша не могла дольше владеть собой. Если бы Наденька заговорила о своих нарядах, об удовольствиях, о предполагаемом путешествии, — она отвечала бы ей совершенно спокойно. Но выслушивать эти мечты о занятиях, бывшие и ее мечтами, толковать о жизни, закрывшейся для нее, — это было выше ее сил. Она хотела что-то ответить на вопрос Нади, но вдруг губы ее задрожали, голос изменил ей, и она опустила голову, напрасно стараясь скрыть свое волнение.