115. E. M. Мухиной
Царское Село, 5.07.1905
5/VI 1905
Ц. С.
Дорогая Екатерина Максимовна,
Не знаю, застанет ли Вас в Интерлакене это письмо,-- так Вы носитесь теперь по всему югу. А между тем письмо Ваше я только сегодня получил1, написал же во Флоренцию очень давно2... Я был болен, но теперь, кажется, здоров, насколько умею быть здоровым. Только сердце слабо работает... Пишу понемножку и все Еврипида, все Еврипида, ничего кроме Еврипида. Огромную написал статью о сатировской драме3, и теперь 1-й том может хоть завтра идти в печать. Между тем к издателю4, -- а таковой нашелся с первого абцуга -- я еще не собрался и съездить, -- больше двух недель, что я ни шагу из дому, -- и все полеживаю.
Грустно и совестно мне, что на Ваше такое интересное и богатое красками письмо отвечаю Вам таким скучным, точно "водяная капель"... помните у Достоевского "звонко и мерно падающая с залавка в лохань"5. Такова и моя жизнь... Только еще и ритма у нее нет, как у этой капели. Она идет толчками, как телега под моросящим холодным дождем, среди облетающих деревьев и по скованному морозом чернозему... Толконуло и ничего... вперед, а куда вперед?.. Нет, не буду сегодня вдаваться в картинность... Вчера был у нас Алекс<андр> Григ<орьевич>6. Знаете Вы, что он в конце этого месяца уезжает в Рим до весны, т<о> е<сть> сначала проедет в Сорренто, где будет купаться, а потом поселится в вечном городе на всю зиму: обстановку распродает. Уж и не знаю, завидовать ли ему? Ведь, может быть, все эти красоты только до тех пор и хороши, пока они праздничные, а будни-то ведь, пожалуй, везде серые. Впрочем, не знаю...
В болезни я перечитал, знаете кого? Морис Барреса7... И сделалось даже страшно за себя... Давно ли я его читал, а ведь это были уже совсем не те слова, которые я читал еще пять лет тому назад8. Что сталось с эготизмом, который меня еще так недавно увлекал? Такой блеклый и тусклый стал этот идеал свободного проявления человеческой личности!.. Как будто все дело в том, что захотел, как Бальмонт, сделаться альбатросом9, и делайся им...
Не лучше и с методом иезуитов10 (uno nomine libri11)... Какая нелепость! да разве метод, созданный для великой цели, может быть от нее отнят, и быть еще после этого чем-нибудь, кроме насмешки над усилиями влюбленной в него мысли?.. Самый стиль М. Барреса стал мне тяжел, как напоминание о прошлых ошибках... и о том, что сегодня должно оказаться такой же ошибкой, какой было и вчера... Он не цветист, этот язык, но в нем что-то одуряющее и бесформенное, как в запахе белого гелиотропа... Газеты полны теперь воспоминаниями о Чехове и его оценкой или, точнее, переоценкой12. Даже "Мир Божий"13, уж на что, кажется, Иван Непомнящий из пересыльной тюрьмы, и тот вспоминает... Любите ли Вы Чехова?.. О, конечно, любите... Его нельзя не любить, но что сказать о времени, которое готово назвать Чехова чуть-что не великим14? Я перечел опять Чехова... И неужто же, точно, русской литературе надо было вязнуть в болотах Достоевского и рубить с Толстым вековые деревья, чтобы стать обладательницей этого палисадника... Ах, цветочки! Ну да, цветочки... А небо? Небо?! Будто Чехов его выдумал. Деткам-то как хорошо играть... песочек, раковинки, ручеечек, бюстик... Сядешь на скамейку -- а ведь, действительно, недурно... Что это там вдали?.. Гроза!.. Ах, как это красиво... Что за артист!.. Какая душа!.. Тс... только не душа -- души нет... выморочная, бедная душа, ощипанная маргаритка вместо души... Я чувствую, что больше никогда не примусь за Чехова. Это сухой ум, и он хотел убить в нас Достоевского -- я не люблю Чехова и статью о "Трех сестрах"15, вернее всего, сожгу...
Господи, и чьим только не был он другом16: и Маркса17, и Короленки18, и Максима Горького19, и Щеглова20, и Гнедича21, и Елпатьевского22, и актрис23, и архиереев24, и Батюшкова25... Всем угодил -- ласковое теля... И все это теперь об нем чирикает, вспоминает и плачет, а что же Чехов создал?.. Где у него хотя бы гаршинский палец ноги 26?.. Что он любил, кроме парного молока и мармелада? Нет... нет, надо быть справедливым... У него есть одна заслуга... Он показал силу нашей разговорной речи, как стихии чисто и даже строго литературной. Это большая заслуга, но не написал ли он, чего доброго, уж слишком много, чтобы вложить настроение в нашу прозу до биллиардных терминов и телеграфных ошибок включительно... Читайте Достоевского, любите Достоевского,-- если можете, а не можете, браните Достоевского, но читайте по-русски его и по возможности только его...