Спасибо за согласие.-- "Белый Камень" приобрел полезного сотрудника, от которого я хочу только одного: хочу, чтобы Вы представили себя возможно полнее, многостороннее, ярче. Словом, Иннокентий Федорович, характер и размер Вашего участия определяйте сами, позаботьтесь сами о том, чтоб показать себя во весь рост, во всех проявлениях. Присылайте, Иннокентий Федорович, все, что пожелаете, что сочтете нужным. Я помещу во втором же томе все, сколько бы Вы не прислали. Достойно все, что Вы в себе считаете таковым, что каждый из нас признает в себе. Я утверждаю в "Белом Камне" принцип творческого самоопределения, самоутверждения.-- Это мой коронный редакторский принцип. Мой крайний индивидуализм знаменует в то же время крайнюю степень уважения (не странно ли Вам это?) к личности вообще, а к творческой -- в особенности. Моя роль -- отнюдь не в урезывании, не в ущемлении. Насиловать -- чуждо мне. Или целиком отвергаю или целиком признаю -- со всеми достоинствам и недостатками. Итак, я хочу учиться не ощипывать индивидуальности, а находить и прославлять их. (Да и возможно ли выправить горбатого? -- Важно -- среди тысяч горбатых найти одного здорового). Мое дело -- дать интересную гамму творческих личностей, управлять самоиграющими инструментами. Итак, Иннокентий Федорович, присылайте поскорей "Фамиру", стихотворения, стихотворения в прозе. Но не забудьте и про критическую статью. Давши голову, руки и сердце, не забудьте о ногах. Иначе нет половины Анненского. Вдобавок, Ваша статья нужна "Белому Камню", повторяю, как база. Ах, как бы это было хорошо<,> если бы Вы дали кое-что по части "проблемы творчества" и, вообще, что-нибудь по философии искусства! Впрочем, что я? Вы сами хорошо разрешите вопрос о характере и содержании статьи. Размером не стесняйтесь -- книга готовится толстая. Жду, словом, статью, драму и стихи. Присылайте<,> что можете<,> -- сейчас же, а если сейчас у Вас нет статьи, то, быть может, Вам удастся написать ее к Фоминой, 2 недели сроку. Жду не дождусь Вашего материала. Пришлите, Иннокентий Федорович, в библиотеку "Белого Камня" все Ваши печатные работы. -- Страшно хочется поближе ознакомиться с Вашими оригинальными мыслями и стилем и ознакомить с Вами моих молодых сотрудников. (Не так давно я был в Петербурге. Намеревался проехать в Царское Село, чтоб лично пригласить Вас. Но, увы, не хватило денег.-- Насилу добрался в Москву). Есть одно признание в Вашем письме, которое меня глубоко тронуло, нашло большой отклик.-- Вы признаетесь<,> что пишете "медленно и любовно". Боже мой! Я до 60 черновиков стал доходить -- хотя первый -- всегда целиком экспромт. И не стыжусь своей медлительности. И говорю о том своему белокаменному птичнику, а они подсмеиваются над этим и не хотят следовать мне. Но, слава Богу, не я один так работаю. Автор статей: "Гейне и его Романцеро" и "Бранд" тоже корпит. И, добавлю, удачно. (Вот А. А. Блок говорил мне, что он в 2 недели написал "Снежную маску", а что в ней путного? Скороспелки не долговечны!) Хотелось бы еще кое-что порассказать Вам о себе, но как-то делается мне стыдно, когда я часто употребляю: "я". Покамест же, будьте здоровы, Иннокентий Федорович, поскорей присылайте свой материал, а также не забудьте о своих книгах. Надеюсь, что не замедлите всем этим и письмом, которого жду с нетерпением. Крепко жму Вашу руку. Весь Ваш А. Бурнакин

6/IV, 1908. Москва, Воротниковский, 9

Остается лишь сожалеть, что письма Анненского, адресованные Бурнакину, разыскать пока не удалось. Фрагменты некоторых из них (скорее всего, относящиеся ко времени установления отношений) были адресатом опубликованы:

"Иннокентий Феодорович в письме ко мне как-то признавался: "Я работал над стихами с такой пристальностью и прилежанием, что, право, за время, когда я -- если сосчитать часы и измерить напряженность работы (почти всегда без бумаги и карандаша) -- написал десяток стихотворений, то можно бы было написать учебник географии или биографию Державина. И я не жалею этого времени. Знаете -- всякий человек должен сказать те слова, которые он может сказать. А слушают ли его или нет,-- это уже второстепенная вещь. Язык и возник и продолжает жить, как одна из форм выражения нашей души, а отнюдь не общения между ними". <...>

"Я знаю, что моя мысль принадлежит будущему, и для него берегу мысль"<,> -- говаривал он.

Вот почему он был пещерником, вот почему мы не видели его на литературных вечерах ("электричества надо, надо -- глаз подведенных и платьев в облипку"<,> -- шутил И. Ф.), вот почему он мало печатался и так презирал "журнализм"" (Бурнакин Анатолий. Мученик красоты (Памяти Иннокентия Федоровича Анненского) // Искра. 1909. No 3. 14 дек. С. 8).

Анненский сразу же после получения процитированного письма отослал адресату целый ряд своих произведений. В печати уже воспроизводилась (см.: ИФА. III. С. 129) сохранившаяся в бумагах Анненского запись, озаглавленная "Послано Бурнакину" и содержащая следующий перечень текстов:

1) Фамира.

2) Из 2-й книги Отр<ажений> три первых NoNo

Изнанка творчества (Мечтатели и избранник, Символы красоты и Юмор Лермонтова).