Пишу Вам из больницы, и сейчас не имею под рукой ничего, кроме клочка бумаги -- но надеюсь, что товарищ Министра, так дружески относящийся ко мне<,> -- простит мне это!

Дорогой Осип Петрович, сейчас прочитала в газете, будто бы Сонин -- назначается 2-м товарищем Министра -- и следовательно уходит из Председателей Ученого Комитета. Вы прямо высказывали Ваше мнение, что считаете Иннок. Федоровича по его знаниям, высокому образованию очень подходящим занять это место. -- Пожалуйста, помогите Вашим влиянием и Вашей властью и сделайте его Председателем -- дайте ему возможность наконец на 27-м году службы иметь тот род занятий, на котором он вполне сможет принести пользу, используйте его всестороннее образование; имея дело с книгой -- Иннок. Федорович с любовью поведет это дело, будучи кабинетным ученым<,> и положит все силы на то, чтобы быть на высоте положения.

Вот уже 10 дней, как я в больнице у Петруши<,> и всякую минуту радуюсь, что Господь ставит его на ноги. Он уже теперь ходит, играет, весельчак такой, к<аки>м, кажется, не был и до болезни -- все его радует, все веселит; t° нормальная; дренажей осталось 2 -- гною почти из них не идет, т<ак> ч<то> скоро доктор начнет заращивать раны<,> и недели через 3 мальчика, если все пойдет, как сейчас<,> -- выпустят домой.-- Приехала я в Белый по первопутку -- да и захватила меня теперь отчаянная осенняя распутица -- трудно будет завтра начинать 65-верстный путь в тележке, по грязи, под дождем, а домой необходимо добираться; жизнь в больнице меня утомляет, да и занятия с Олечкой нужно возобновлять, чтоб ей не так трудно было проходить курс. Тоня работает, -- устает, хозяйственный год нынче очень труден; овес не уродился, рожь дала плохой урожай -- и это обстоятельство не способствует радужным мыслям. Как Ваше здоровье и как чувствует себя милая Анюта? Недавно я послала ей длинное письмо, и еще не получила от нее ответа. До свидания, дорогой Осип Петрович, крепко жму Вашу руку, Анюту целую.

Любящая Вас О. Хмара-Барще<вская>

18-ое Октября 1916

Каменец

Многоуважаемый Василий Григорьевич.

Вы просите отрывков из писем покойного Иннокентия Федоровича, предполагая, что они помогут Вам разностороннее осветить его творчество... Я целый вечер перечитывала его письма ко мне и пришла к заключению, что делать этого нельзя: каждое письмо Инн. Фед. в целом так поэтично, так красиво и своеобразно, что обнародовать их частично <--> прямо преступление против покойного... Это все равно, как из драгоценного колье вынуть хотя бы половину бриллиантов и показывать их порознь -- камни дивной грани, и каратов в них, как и было, но это только камни -- а где же художественное исполнение колье? Не обижайтесь на меня, ради Бога, а согласитесь, что я в данном случае безусловно права: публике нельзя давать кусочков писем Инн. Фед., она должна их получить целиком, и я постараюсь их обнародовать. Теперь, когда выходит его перевод под ред<акцией> Зелинского -- (Боже, как этот прозаик-ученый хозяйничает в посмертном труде И. Фед. Анненского (труде 20-ти лет!!)) -- Вы имели в руках 1-ый том Еврипида в изд<ательстве> Сабашниковых? -- Поинтересуйтесь только введением Зелинского -- Вам станет ясно, почему именно теперь я особенно болезненно отношусь к памяти моего бедного друга! Так вот<,> теперь;> говорю я, особенно важно поскорее показать -- как он думал, чего искал... Это отчасти уяснится изданием его писем... Я говорю отчасти, п<отому> ч<то> даже мы, имевшие счастье в течение долгих лет входить в соприкосновение с этой исключительно одаренной и богатой натурой, и для нас -- его близких друзей -- он был неисчерпаем; из одной его мысли, кажется, можно было написать целый реферат, а эти мысли -- как иглы у сосны -- они сыпались... и вновь нарождались... в них была его радость. "Мыслить -- какое счастье!"... "мыслить и страдать -- вот в чем оправдание жизни"... Он обожал Достоевского, он поклонялся французским символистам, и как чуткий инструмент звучал ответно на всякое новое направление в области искусства... Вы найдете Инн. Фед. в "Царе Иксионе", в "Фа-мире"... и во всякой его крупной и маленькой статье... Прочитайте внимательно его обе книги отражений и статью "О современном лиризме" (Аполлон 1909 г. No I, II и III)<,> и статья о его творчестве (да! Конечно, очень важны его книги стихов 1-ая и "Кипарисовый ларец") может вырасти в целую книгу. <...>

Сейчас я вся в житейской прозе -- volens-nolens -- хозяйничаю, "творю" ригу -- буквально творю -- а не просто строю -- набираю всеми правдами и неправдами поденщиков, чтоб было где молотить урожай -- а мысли уходят совсем в другую сторону -- мне страшно нужно для души написать свои воспоминания об Ин. Фед. -- он, точно из могилы<,> взывает ко мне: "Ольга, ты знаешь, ты должна..." и я хожу, как виноватая, знаю, что должна... но ведь для этого нужно сосредоточиться, нельзя же в промежутке между толками с мужиками, вопросами о соломе, саде, паж и ннике -- присесть и пописать полчасика -- я ведь знаю, как он любовно-внимательно обращался со словом, и писать об нем, если хочешь, чтоб он воскрес на страницах, надо с настроением, скажу даже <--> с эмфазом, иначе выйдет одна ерунда... Рассчитываю, что за три недели моего пребывания у Олечки моей (я еду к ней 24-го) мне удастся на свободе найти нужное мне настроение -- иначе уже по возвращении в Каменец долгими зимними вечерами отдамся воспоминаниям и подготовлю к печати его переписку со мною. Если бы <...> Вам захотелось написать мне -- мой адрес будет: "Довск, Могилевской губ. имение Дедлово".

Крепко жму Вашу руку.