Дело в том, что мы с ним были отчасти "мистики" -- ведь я Вам исповедуюсь как верному другу, я так счастлива, что нашла Вас! Пускай потом при свидании я не сразу смогу взглянуть Вам в глаза -- это ведь бывает: на расстоянии в чем не признаешься -- а при встрече смутишься глаз друга... особенно такого "духовного" друга, как Вы для меня, что и выражения лица себе не представляешь, не то что глаза?
Ну, все равно, слушайте сказку моей жизни, хотя чувствую, как Вам хотелось другого! Недаром Вы любящей рукой указывали мне на чудные мостики, чтоб не так страшно было перекинуться через пропасть: "И любовь -- не грех. И всегда: вышла за пасынка, а люблю тестя..." И про "ангела-хранителя". Вы об этой за него, для него мечтали? Да! И я мечтала... п<отому> ч<то> я женщина... не монахиня... не святая... И за жертву бы не считала, а лишь за "дым кадильный пред алтарем любимого"... Что и говорить...
Он связи плотской не допустил... Но мы "повенчали наши души", и это знали только мы двое... а теперь знаете Вы... По какому праву? Почему Вы? Господь ведает... значит, так нужно... для кого? для чего? Не спрашиваю... Подчиняюсь и только... И знаете, это самая сильная форма брака... Вы спросите, "как это повенчали души"? Очень просто: ранней весной, в ясное утро мы с ним сидели в саду дачи Эбермана: и вдруг созналось безумие желания слиться... желание до острой боли, до страдания... до холодных слез... Я помню и сейчас, как хрустнули пальцы безнадежно стиснутых рук и как стон вырвался из груди... И он сказал: "хочешь быть моей? Вот сейчас... сию минуту?.. Видишь эту маленькую ветку на березе? Нет, не эту... а ту... вон высоко на фоне облачка? Видишь?.. Смотри на нее пристально... и я буду смотреть со всей страстью желания... Молчи... Сейчас по лучам наших глаз сольются наши души в той точке, Леленька, сольются навсегда..." О, какое чувство блаженства, экстаза... безумия, если хотите... Весь мир утонул в мгновении! Есть объятья... без поцелуя... Разве не чудо? Нет, не чудо, а естественно (ведь объятия и поцелуи для тела!). Вы поймете меня, п<отому> ч<то> Вы все понимаете, оттого ведь я Вам и исповедуюсь... А потом он написал:
Только раз оторвать от разбухшей земли
Не могли мы завистливых глаз,
Только раз мы холодные руки сплели
И, дрожа, поскорее из сада ушли...
Только раз... в этот раз...
Ну вот и все. Решительно все... И вот он умер для мира, для всех... Но не для меня... Его душа живет в моей душе... пока я сама дышу... Смерть не могла ее отнять у меня, не увела ее за собой... И эту его душу я ношу в себе... Она со мной, и я не грущу: в любую минуту ведь я могу говорить с его душой, понимаете, в любую, п<отому> ч<то> телом его (теперь уже съеденным червями) я никогда не владела и не могу его оплакивать в силу этого...
Хорошо, правда?