"Вопросы литературы", No 10, 2010
Н.Ф. АННЕНСКИЙ - КОРОЛЕНКО
21-XII-902, СПб.
Дорогой Владимир Галактионович.
Пользуюсь случаем, чтобы сообщить Вам несколько сведений о том, что происходит сейчас в Петербурге в литературных кругах. Вероятно, до Вас уже доходят об этом кое-какие слухи и, наверное, несколько фантастические. Могу сообщить не многое, но достоверное. И пусть пока это достоверное останется между нами; в особенности не подлежат оглашению подробности разговора Н[иколая] К[онстантиновича] с Плеве, касающиеся "Р. Бог."1, -- они должны оставаться строго в кругу лиц, близких к журналу.
Я уже писал Вам о проектах чествования 200-летия печати2, довольно экспромтно возникших в половине ноября. Знаете Вы также и об образовании "частного комитета", одним из 40 членов которого состоите и Вы. От публикации об этом Комитете сыр-бор и загорелся. В воскресенье, 8-го декабря, заявление о Комитете появилось в петербургских газетах, а в понедельник, 9-го, Ник. Конст. получил приглашение к Плеве (на следующий вечер, 10-го). Аудиенция продолжалась с час. Его высокопревосходительство был утонченно любезен, но из-под бархатной лапки очень решительно выставлял когти. Беседа велась в монологической форме; Н. К., по его словам, едва мог вставить две-три кратких реплики. Смысл речи Плеве был таков. Он считает литературу главною пружиною всего революционного движения последнего времени. Молодежь, рабочие -- все это "пушечное мясо", а главный заводчик всего сочинитель. И хронологически первым толчком к движению был акт литературы, или лучше литераторов, -- это протест группы петербургских писателей по поводу неправильностей, допущенных, будто бы, при аресте Мих. Лар. Михайлова3. Ту позицию, которую либеральные литераторы заняли 40 лет назад, они сохраняют и теперь.
То, что говорилось о литературе вообще, применялось в частности и в особенности и к "Р. Б." -- это, по словам Плеве, "штаб революции". На возражение Ник. Конст. по поводу крепких терминов министр согласился вместо "революционного" говорить "общественное" движение (разумея противоправительственное), но решительно настаивал на доминирующей роли во всем этом движении (включая сюда все, до воронежского комитета) литературы и литераторов.
В частности, на счет "Рус. Бог." ставился и Союз писателей4 (основанный после победы "Р. Бог." над марксизмом), и многое другое.
При всей этой зловредности литературы Плеве, однако, ее терпит и не переходит в нападение. "Нападение, по его словам, свойственно слабости, а правительство сила и потому ему приличествует спокойствие". И он, Плеве, поэтому же предпочитает до последней возможности оставаться в оборонительном положении и только охранять, а не нападать (!!!).
Но бывают, однако, положения, при которых он не может оставаться в роли свидетеля. Таковы те случаи, когда писатели прямо и непосредственно выступают на общественную арену, уже не в печати, а лично. К таким случаям относит он и образование "самочинного" комитета, который под предлогом чествования юбилея печати имеет в виду волновать общество и вызвать смуту. Он не остановится пред ссылками, если комитет эту смуту в самом деле вызовет или выступит с заявлениями по поводу свободы печати, в форме ли обращения к обществу или петиции к власти, безразлично. На замечание Мих[айловского], неужели же, в самом деле, он считает преступным актом даже петицию, ему поданную (хотя, добавил Н. К., он о такой петиции не слыхал), Плеве ответил: да, ибо теперь ведь ни о каком практическом результате подобных петиций нельзя думать, при теперешних условиях ни на какие облегчения печать рассчитывать не может, -- и следовательно петиция есть только маска той же общественной агитации.