Но міръ какъ-то чувствовалъ и понималъ состояніе души старосты. Ни словомъ, ни взглядомъ не упрекнулъ его никто за такое горячее пособничество раззоренію. На бѣгу, торопясь, обмѣнивался онъ съ встрѣчнымъ сосѣдомъ скорбнымъ взглядомъ, глубокимъ вздохомъ,-- и сосѣдъ улавливалъ въ этомъ взглядѣ, въ этомъ вздохѣ свою собственную мучительную скорбь.
Къ купцамъ подошелъ мѣстный кабатчикъ, Канаткинъ, высокій, здоровый мужчина, въ разстегнутомъ сюртукѣ, открывавшемъ жилетъ съ тонкой серебряной цѣпочкой черезъ шею. Поклонившись издали становому, онъ поздоровался съ купцами и остановился, заложивъ назадъ руки.
-- Торговаться будете?-- спросилъ онъ благодушно.-- Овца хорошая.
-- И тебѣ, Харитонъ Игнатьичъ, хотѣлось бы лапку запустить, да не подходитъ, а?-- замѣтилъ не громко, смѣясь, Грудковъ.
-- Не подходитъ, не подходитъ!-- согласился благодушно Канаткинъ.-- Съ своей деревней ссориться не статья.
Когда изгородь была готова, становой пригласилъ желающихъ принимать участіе въ торгахъ подойти записаться. Купцы многозначительно переглянулись и пошли записываться.
-- Больше никто?
-- Никто...
Вдругъ къ столу подошелъ Липкинъ и сказалъ не громко и учтиво:
-- Запишите, ваше благородіе: Левъ Моисеевичъ Липкинъ.