-- А вонъ и купцы!-- отозвался кто-то.-- Гляди, сколько ихъ сюда налетѣло...
-- Они налетятъ! Имъ это самый праздникъ!
-- Имъ праздникъ, а намъ смерть... Три дня загубили, хлѣбъ-то весь высыплется..
-- Какъ есть высыплется при такой жарѣ!..
-- Становой! становой!-- раздались вдругъ торопливыя восклицанія.
Вдали слышался быстро приближающійся колокольчикъ.
VI.
Въ нѣсколькихъ саженяхъ отъ изгороди, за которой стояли овцы, за большимъ столомъ, принесеннымъ изъ ближайшей крестьянской хаты, сидѣлъ становой, высокій, стройный мужчина, съ гладко выбритымъ, выхоленнымъ лицомъ. Противъ него сидѣлъ письмоводитель, долговязый молодой человѣкъ, съ безбородымъ, прыщеватымъ лицомъ и нахальной улыбкой. Онъ поминутно поправлялъ свою грязную манишку. За становымъ стояли старшина, толстый мужикъ съ бычачьими глазами, урядники и писарь. Нѣсколько поодаль отъ нихъ стояли купцы, изрѣдка перекидываясь замѣчаніями. Липкинъ стоялъ въ сторонѣ и, не обращая вниманія на своихъ обидчиковъ, спокойно курилъ, выпуская дымъ кольцами. По другую сторону загороди стояли плотной стѣной крестьяне и крестьянки...
Староста -- низенькій, тщедушный человѣчекъ съ измученнымъ лицомъ и заячьими глазами -- вмѣстѣ съ двумя сотскими дѣлалъ на скорую руку изъ кольевъ и веревокъ новую изгородь для перемѣщенія туда овецъ, по мѣрѣ того, какъ онѣ будутъ продаваться. Староста усердствовалъ больше другихъ, и по его измученному лицу потъ струился крупными каплями.
Со вчерашняго вечера, съ той самой минуты, какъ явились урядники арестовать скотину и потребовали отъ него "законнаго содѣйствія", онъ совершенно потерялъ голову. Его охватило какое-то странное чувство -- смѣсь ужаса и отчаянья,-- сразу вырвало у него почву подъ ногами, и онъ стремительно, съ какимъ-то самозабвеніемъ, ринулся прямо въ объятія нагрянувшей бѣдѣ -- и сталъ буквально разрываться на части. Онъ эти сутки не ѣлъ, почти не спалъ, бѣгалъ въ степь къ стаду, бѣгалъ, куда приказывали урядники. Когда пріѣхали купцы, онъ съ лихорадочной, торопливостью очистилъ для нихъ домъ, разогналъ, почти выбросилъ на улицу всю семью и долго извинялся, что не можетъ "убрать" больного отца. Теперь онъ съ тѣмъ же рвеніемъ, изъ послѣднихъ силъ дѣлалъ изгородь. Что-то глубоко-трагическое было во всей фигурѣ и во взглядѣ этого растерявшагося робкаго человѣчка, сразу отрекшагося и отъ себя и отъ міра...