-- Помню, помню, Ханечка, не безпокойся!-- отвѣтила Глашка, собираясь выйти.
-- А ты, Аксинья,-- обратилась Ханка грозно къ Аксиньѣ,-- смотри: если сегодня будешь пить, не выкупишь ничего -- помни у меня!
-- Выкуплю все! Я пить сегодня больше не буду!-- отвѣтила рѣшительно Аксинья, застегнула воротъ разстегнутой кофты и поспѣшно вышла вслѣдъ за Глашкой.
VI.
Въ кабакѣ совершенно затихло. Малка, кончившая молиться и возившаяся въ кухнѣ, вынесла оттуда небольшой зеленый самоварчикъ, изъ котораго валилъ паръ, и торопливо, согнувшись, почти бѣгомъ понесла его въ далеко протянутыхъ рукахъ въ "чистую половину", крикнувъ на ходу Ханкѣ:
-- Неси стаканы!..
Ханка, захвативъ два стакана съ блюдечками, тоже ушла за бабушкой.
Не прошло и пяти минутъ, какъ въ кабакѣ появился новый посѣтитель. На встрѣчу ему вышла Ханка съ стаканомъ чая въ рукѣ.
Вошедшій былъ молодой человѣкъ лѣтъ тридцати, невысокій, худой, съ мелкими, невзрачными чертами лица, окаймленнаго рѣденькой подстриженной бородкой. Робкіе, заячьи глазки молодого человѣка, какъ бы просили пощады и придавали всему лицу какое-то странное выраженіе, которое можно было принять и за готовность расплакаться, и за улыбку человѣка, только что совершившаго какую-нибудь глупость, и за мольбу о пощадѣ. Въ общемъ оно было довольно жалкое, даже дрянновато-жалкое. Старенькое пальтишко, истоптанные и искривленные штиблеты, грязная манишка, обвязанная чернымъ шнуркомъ, и старая шапченка съ кокардой -- все это "дополняло" фигурку вошедшаго.
Робко, какъ-то бокомъ, подошелъ онъ къ стойкѣ и, поклонившись довольно неловко, произнесъ тихо и немножко картавя: