Кабакъ понемногу оживился. У прилавка толпилось нѣсколько человѣкь изъ "простой публики". Изъ внутреннихъ комнатъ то и дѣло раздавались восклицанія: "Бутылку очищенной!" "Пива!" и т. д. Малка, оставаясь за прилавкомъ, проворно и ловко мѣрила водку, подавала, слѣдя въ то же время своими старческими глазами, чтобы какой-нибудь нескромный посѣтитель не стащилъ чего либо. Ханка металась по кабаку, разнося водку и закуску и перекидываясь лаконическими восклицаніями съ бабушкой. Въ кабакѣ стоялъ сплошной, разноголосый гулъ, въ которомъ сливались и разговоръ мирной бесѣды, и смѣхъ, и ругань. Воздухъ, пропитанный табачнымъ дымомъ и запахомъ сивухи, сдѣлался зеленоватымъ, тяжелымъ,
Аксинья, разбуженная шумомъ, отползла въ уголъ и нѣсколько минутъ сидѣла молча, оглядывая всѣхъ осоловѣлыми глазами. Узнавъ одну изъ посѣтительницъ кабака, она заговорила, не столько обращаясь къ ней, сколько о ней. Затѣмъ она обратила вниманіе на другого, на третьяго посѣтителя -- и по поводу каждаго высказала нѣсколько отрывочныхъ фразъ. Одному она посылала свои благословенія, другаго осыпала упреками и руганью, третьяго награждала насмѣшкой. Появленіе новаго посѣтителя прерывало слабо связанную нить ея мыслей -- и она сразу переходила отъ возмущенныхъ упрековъ къ умильнымъ благословеніямъ. Но рѣчь, ея терялась въ общемъ шумѣ и только Ханка, мечась по кабаку, раза два, на ходу, выругала ее, когда она мѣшала ей поспѣшно пройти.
Въ кабакъ вошелъ мужчина лѣтъ 40, въ синихъ очкахъ, въ порыжѣломъ пальто, форменной чиновничьей фуражкѣ и грязной, сдвинувшейся на бокъ манишкѣ. Онъ вошелъ въ кабакъ, выпрямившись, какъ струна, какимъ-то искусственнымъ, почти автоматическимъ шагомъ. На всей его фигурѣ и на лицѣ, испитомъ, измученномъ, но интеллигентномъ, лежало выраженіе чего-то искусственнаго: точно этотъ человѣкъ выступилъ на подмостки и чувствуетъ, что на него устремлены сотни взоровъ. За вошедшимъ вбѣжала въ кабакъ большая шаршавая собака.
-- Ѳедосьинъ настольникъ!!-- привѣтствовала его ожесточеннымъ крикомъ Аксинья, ударивъ ладонью объ полъ.-- Ѳедосьинъ настольникъ! Столуйся, столуйся у окаянной! Его-онитъ она тебя съ квартиры какъ Федорова! Его-онитъ!
"Ѳедосьинъ настольникъ", Абрамовъ, совершенно не подозрѣвая что въ этой какафоніи одна гамма, относится непосредственно къ нему, остановился посреди кабака въ театральной позѣ, высоко поднявъ голову и выпятивъ грудь. Окинувъ всѣхъ гордо-вызывающимъ взглядомъ, онъ подошелъ къ стойкѣ и устремилъ на Малку, поверхъ очковъ, пристальный величественно презрительный взглядъ. Положивъ на столъ 30 коп., онъ повелительнымъ жестомъ потребовалъ бутылку водки. Получивъ ее и взявъ со стола стаканъ и бутылку, онъ отошелъ къ отдѣльному столику. Еще стоя, онъ налилъ себѣ стаканъ водки и медленно, безъ передышки, выпилъ. Затѣмъ онъ бросилъ булку собакѣ, сѣлъ, уперся руками въ колѣни и нѣсколько минутъ сидѣлъ неподвижно, съ устремленнымъ въ одну, топку пристальнымъ взглядомъ. Потомъ онъ налилъ себѣ второй стаканъ, выпилъ и остался сидѣть нѣсколько минуть въ прежней позѣ. Повторилъ онъ это нѣсколько разъ -- и по мѣрѣ того какъ водка подходила ко дну, глаза Абрамова дѣлались мутными, взоръ блуждающимъ. Лицо его -- пожелтѣло, осунулось и голова понурилась. Замѣтивъ у ногъ своихъ собаку, которая, съѣвъ булку, лежала, ожидая хозяина, терпѣливо скупая, онъ устремилъ на нее тяжелый суровый взглядъ. Подъ этимъ взглядомъ собака сдѣлалась безпокойной, завиляла хвостомъ наконецъ встала на ноги.
-- Гамлетъ!-- назвалъ ее не громко, но отчетливо хозяинъ и, продолжая на нее глядѣть пристально и серьезно, спросилъ послѣ минутнаго молчанья:
-- Пить -- или не пить?
Онъ спросилъ это такъ серьезно, съ выраженіемъ такого искренняго сомнѣнія въ голосѣ, что можно было подумать, что передъ нимъ не собака, а близкій родной человѣкъ.
Собака зашевелилась, взглянула тоскливо на дверь, отрывисто гавкнула, подняла глаза на хозяина. Нѣсколько минутъ они оба глядѣли другъ другу въ глаза умнымъ вопрошающимъ взглядомъ. И человѣкъ и животное -- каждый старался прочесть въ глазахъ другого, что онъ думаетъ.
Затѣмъ Абрамовъ нагнулся, взялъ обѣими руками голову собаки, приблизилъ къ ней свое лицо и заговорилъ шепотомъ и задушевно: