Прасковья посмотрѣла на нее долгимъ скорбнымъ взглядомъ.
-- Ро-одненькая моя! какая мнѣ жалоба поможетъ? Засадятъ его на недѣлю въ холодную, развѣ карахтеръ его этимъ передѣлаютъ? Только больше ожесточится.
Она глубоко вздохнула.
-- Господи!-- продолжала она съ выраженіемъ болѣзненнаго отчаянія.-- И какой вѣдь человѣкъ, когда трезвъ! умный, образованный. Всякое обхожденіе знаетъ. Заговоритъ -- заслушаешься его. Танцора такого во всемъ городѣ нѣтъ! И все прахомъ идетъ, пропадомъ пропадаетъ отъ водки проклятой!..
VI.
Быстро, нервной походкой, вошла въ кабакъ стройная дѣвушка лѣтъ 25, рыжеволосая, съ миловиднымъ лицемъ, вызывающимъ взглядомъ и нѣсколько вздернутымъ носомъ.
-- Паша, онъ тебя билъ? спросила она дрожащимъ етъ гнѣва и волненія голосомъ, подойдя къ Прасковьѣ.
-- Билъ, Марѳуша... отвѣтила съ жалобной рыдающей ноткой въ голосѣ Прасковья..
-- Да что онъ, окаянный, себѣ думаетъ!!-- воскликнула съ глубокимъ возмущеніемъ Марѳа. Разбушевался-то какъ! Замѣсто благодарности, что его кормятъ, поятъ, одѣваютъ -- онъ бить! Вчера онъ вѣдь и мнѣ глазъ подбилъ! а? Н-ну! Я ему -- не ты! Я ему -- этого не прощу, во вѣки не прощу!!
Аксинья, слушавшая рѣчь Марѳы съ возрастающимъ волненіемъ, вдругъ подскочила къ ней, ударила сильно кулакомъ правой руки по ладони лѣвой и воскликнула съ негодованіемъ: