Вся эта неожиданная картина производитъ на меня въ первое мгновеніе впечатлѣніе испуга, недоумѣнія, а черезъ минуту меня ужъ охватываетъ глубокая радость. Я иду, я почти бѣгу въ степь, точно спѣшу принести туда добрую вѣсть. Я жадно вдыхаю свѣжій, опьяняющій воздухъ. Я теперь ни о чемъ не думаю: ни о пахарѣ, ни о подземномъ труженикѣ, ни о своихъ сомнѣніяхъ,-- чувствую одну только трепетную радость, которая наполняетъ мою душу новыми силами; чувствую, что съ меня спалъ угнетавшій меня кошмаръ. Утомленный и счастливый, опускаюсь я на камень и съ радостнымъ любопытствомъ гляжу вокругъ себя.
А тучи все надвигаются. Онѣ уже совершенно закрыли собою солнце и продолжаютъ невозмутимо, спокойно, рѣшительно задвигаться своей свинцовой массой. Остальная часть чистаго неба какъ бы молитъ о пощадѣ у грознаго врага. Становится темнѣй, тише. Легкіе порывы вѣтерка торопливо перебѣгаютъ, какъ бы спѣша очистить дорогу желанному гостю. Какое-то страстное волненіе охватываетъ всю степь; таинственный шепотъ быстро проносится по колосьямъ вдаль, вдаль... И все вокругъ затихаетъ въ трепетно-страстномъ ожиданіи.
Яркій зигзагъ молніи, глухой, долгій раскатъ грома -- и опять минута томительной тишины. Вотъ упала первая крупная тяжелая капля, вторая, третья... и сразу начинается проливной дождь.
Я иду спокойно домой и по моему мокрому отъ дождя лицу катятся тихія, благодатныя слезы.
Деревенская улица какъ-то сразу измѣнилась. Точно дождь смылъ съ нея отпечатокъ гнетущаго зноя. Она выглядитъ живѣе, веселѣе. По дворамъ, тамъ и здѣсь, мелькаютъ фигуры крестьянъ и крестьянокъ, врасплохъ застигнутыхъ желаннымъ гостемъ. Вотъ въ сѣняхъ стоитъ старуха, глядитъ спокойно и радостно на небо и истово крестится.
-- Акимовичъ! Скорѣича къ намъ у синцы биги -- измокнешь!-- слышу я знакомый звонкій голосокъ и вижу въ одномъ оконцѣ дѣтскую бѣлокурую головку и оживленное личико съ свѣтящимися радостью глазками. Что-то бодрящее проходитъ по душѣ; я молча улыбаюсь моему ученику и прохожу домой.
Я сижу у открытаго окна, смотрю на густую сѣтку дождя, вслушиваюсь въ его музыкальный шумъ и ощущаю такое спокойствіе, какъ будто всѣ сомнѣнія исчезли, всѣ вопросы рѣшены.
На столѣ лежатъ оставленныя раньше письма. Машинально беру я ихъ, прочитываю и кладу обратно спокойно на столъ. Чего они меня такъ смутили раньше? Пусть! Пусть себѣ безпочвенные теоретики, съ мрачнымъ аскетизмомъ сектантовъ-мистиковъ или съ хлесткимъ задоромъ недорослей, отрекаются отъ себя, отказываются отъ своего долга. Рѣшающее слово принадлежитъ не имъ, а жизни. Неужели она оправдаетъ тѣхъ, которые осуждаютъ живое человѣчество на вѣчный застой или тѣхъ, которые силятся уложить сто-милліонную народную массу на прокрустово ложе, а сложныя задачи исторіи предоставляютъ "котлу цивилизатору?"
Нѣтъ! Тысячу разъ нѣтъ! Живъ народъ и "широкою" ясною грудью дорогу проложитъ себѣ". Побольше бы только безкорыстной интеллигенціи! Ея дѣятельность уже дала плоды. Недавнее прошлое показало, насколько необходима интеллигенція и какое обширное поле дѣятельности предстоитъ ей.
Долго хожу я взадъ и впередъ по комнатѣ бодрый, счастливый, а мысленно повторяю слова поэта: