Уныла и мрачна убогая деревня. Низенькія, въ безпорядкѣ разбросанныя хижины кажутся жалкими, покинутыми. Нѣтъ возлѣ нихъ ни деревца, ни кустика, ни цвѣтка. Широкая улица и пустынна, и мертва: не видно ни души, не слышно ни голоса, ни звука, ни дѣтскаго смѣха,-- точно замерло здѣсь подъ знойнымъ кошмаромъ все живое.
Медленно иду я по деревенской улицѣ домой къ старенькому домику съ полустертой вывѣской "Училище". Я весь разбитъ, мысль пригнетена, хочется отдохнуть:
Отдохнуть,-- но не отдыхается! Дома, въ привычной обстановкѣ, въ тѣсномъ одиночествѣ своихъ холодныхъ четырехъ стѣнъ, выступаютъ иные запросы, иныя сомнѣнія, въ которыхъ мысль, какъ завязнувшая въ тенетахъ птица, бьется, не находя выхода. "Могу ли я, интеллигентъ, служить народу? Есть ли въ народной средѣ почва для культурной дѣятельности?"
"Чужой! чужой!-- звучитъ въ моихъ ушахъ холодны, жестокій голосъ.-- Чужой съ твоей любовью и тоской! Отъ тебя твой "меньшой братъ" не ждетъ ни помощи, ни привѣта. Прося Христовымъ именемъ кусокъ хлѣба у своего сосѣда, крестьянинъ къ тебѣ, интеллигенту, не обратится за помощью. Хуже того: твою помощь онъ встрѣтитъ съ ненавистью, съ проклятіемъ"... Мучительное чувство горькой обиды и отчаянья охватываетъ меня, и я долго сижу неподвижно съ устремленнымъ вдаль безцѣльнымъ взглядомъ.
Вдругъ мнѣ припоминаются отрывки изъ писемъ, въ которыхъ очень живо затронутъ мучающій меня вопросъ.
"Повторяю вамъ,-- читаю я въ одномъ изъ писемъ:-- нельзя служить двумъ богамъ. Или Богу, или мамоннѣ. Или идете смѣло за своей совѣстью, или отбросьте ее такъ же смѣло и откровенно. Отъ компромиссовъ ничего, кромѣ лжи и соблазна, не будетъ. Вы считаете себя солью земли и съ гордымъ сознаніемъ своего превосходства идете наставниками и просвѣтителями къ народу. Но вы забываете, что этотъ народъ стоитъ во всѣхъ отношеніяхъ выше васъ, что онъ не нуждается ни въ вашей сомнительной наукѣ, ни въ вашемъ извращенномъ искусствѣ, ни въ вашей ложной цивилизаціи. Нѣтъ! не гордыми учителями, а скромными учениками должны вы идти къ народу. Чтобы примириться съ своей совѣстью, чтобы выполнить святой завѣтъ, вы должны отказаться отъ вашей хваленой культуры, вы должны взяться за плугъ и косу, вы должны примириться съ мякиннымъ хлѣбомъ, курной избой, вѣчнымъ трудомъ. Все это страшно только издали. Подойдите ближе, подойдите съ неподкупной логикой -- и вы увидите, что иного исхода для васъ, интеллигенціи, нѣтъ и быть не можетъ".
"Если бы вы могли издали посмотрѣть на себя,-- читаю я отрывокъ второго, болѣе поздняго письма,-- вы поняли бы, какую жалкую, смѣшную роль играете вы, интеллигенты, съ вашей грошевой "дѣятельностью", да еще въ крестьянской средѣ. Въ Европѣ уже давно исчезъ сантиментальный интеллигентъ-культурникъ,-- закончена его роль и въ Россіи... Выдвигать интеллигенцію на первый планъ, какъ какую-то силу, признавать за идеей роль въ исторіи, придавать какое-нибудь значеніе культурной дѣятельности -- это значитъ не понимать элементарнѣйшихъ основъ современной исторіи, не понимать значенія классовой борьбы. Если русская деревня въ комъ-нибудь нуждается, то это, во всякомъ случаѣ, не въ интеллигентѣ. Пока крестьянинъ будетъ оставаться въ деревнѣ -- не стряхнуть ему съ себя вѣковой плѣсени татарскихъ устоевъ! Будущее принадлежитъ фабрично-заводскому труду; тамъ зерно новой жизни, туда должно и направиться все жизненное. А мертвыхъ пусть хоронятъ мертвые!.."
Я читаю и перечитываю эти строки, но я не могу ни согласиться, ни примириться съ ними, чувствую только, что въ мою изболѣвшую душу прибавилось еще нѣсколько капель ѣдкой горечи. "Лишній!", "Ненужный!", "Чужой!" -- эти раздающіеся со всѣхъ сторонъ и съ разными варіаціями возгласы падаютъ тяжелымъ камнемъ на душу одинокаго культурнаго дѣятеля, закинутаго въ глушь, гдѣ царитъ безпросвѣтная тьма.
Я выхожу на улицу и быстрыми шагами снова направляюсь въ степь; тамъ, по крайней мѣрѣ, можно созерцать, тамъ мысль не пригнетена. Я иду съ опущенной головой -- и вдругъ прохладный вѣтерокъ заставляетъ меня вздрогнуть и поднять голову... Тучи!!
Вся западная часть неба покрыта тучами, багровыми, въ нѣсколько слоевъ, съ сѣрыми, вспухшими краями. Быстро, мрачно и рѣшительно надвигаются онѣ своей тяжелой массой на солнце, которое, какъ бы чуя ихъ приближеніе, ужъ не печетъ, а только разбрасываетъ съ силой свои послѣдніе лучи. А тучи надвигаются и надвигаются, края ихъ ужъ близко подошли къ солнцу, жадно впитываютъ въ себя разбросанные лучи и зловѣще просвѣчиваются.