Пора спать и мнѣ, хотя завтра я могу не то что поздно спать -- даже совсѣмъ не просыпаться: никто въ претензіи не будетъ, никто ничего не потеряетъ, никто не помѣшаетъ...
II. ДОЖДЬ.
...Степь, степь, степь! Куда ни взглянешь -- одна необъятная безконечная степь. Кое-гдѣ мелькаютъ по ней черными пятнами каменноугольные рудники; кое-гдѣ раскинулась одинокая деревенька. Степь и небо... Ясное безоблачное небо съ палящимъ солнцемъ, безпредѣльная, полусожженная нива. Ужъ больше мѣсяца продолжается засуха: изо дня въ день неутомимо, безпощадно сжигаетъ солнце все, чего ни коснутся его лучи. Рожь, высокая, густая, покачиваетъ своими пожелтѣвшими раньше времени колосьями; сухая пыльная почва растрескалась, кажется больной. Все мучительно жаждетъ дождя, а на небѣ ни тучки, ни облачка.
Каждый день просыпаешься съ мыслью о дождѣ, чаешь и жаждешь его, но на смѣну знойнаго дня наступаетъ такая же знойная, безоблачная, душная, мертвая ночь. Зарождается тоска по дождю, и растетъ и доходитъ до болѣзненныхъ размѣровъ; нервы напрягаются, сердце тоскливо сжимается.
Что-то помимо воли тянетъ въ степь. Бродишь по цѣлымъ днямъ подъ палящимъ солнцемъ безъ устали, безъ мысли, безъ цѣли. Только воображеніе работаетъ: иногда оно рисуетъ небо, покрытое черными "зловѣщими" (какая иронія!) тучами; представляется сильный проливной дождь; жадная земля насытилась и бѣгутъ по ней тонкіе ручейки, какъ бѣжитъ молоко по губамъ ребенка. А солнце все жжетъ и жжетъ!
Что же чувствуетъ теперь "онъ", тотъ, кто вспахалъ эту необъятную ниву, засѣялъ ее, оросилъ своимъ кровавымъ потомъ и цѣлый годъ трепетно ждетъ урожая, который на его глазахъ изо дня въ день умираетъ?..
Мнѣ представляется изнуренное лицо, страдальчески-покорный взглядъ; мнѣ чудится глухой подавленный стонъ -- но я не могу постичь, что кроется въ глубинѣ души страдальца-пахаря. Да и какъ мнѣ понять его тоску, его отчаяніе, его ощущенія? Я здѣсь чужой. Случайно я пришелъ сюда и увидѣлъ съ одной стороны скупую, грозную природу, съ другой -- вѣчный тяжелый трудъ и, какъ обобщеніе, вѣчныя лишенія. Я это видѣлъ, но я этого не пережилъ.
Мысли прерываются. Съ ближайшаго рудника доносится протяжный унылый гудокъ. Полдень.
Я гляжу на черное пятно, откуда идетъ гудокъ, и въ мысляхъ всплываютъ слова: "рабочія руки". Какъ мѣтко: ни головы, ни сердца -- однѣ "руки". Для нихъ и придуманъ гудокъ. Теперь онѣ часъ отдохнутъ, чтобы потомъ опять приняться за свой тяжелый трудъ И воображеніе уноситъ меня туда къ этимъ "рукамъ". Предо мною сырое, мрачное, въ аршинъ вышины подземелье. Въ зеленомъ густомъ воздухѣ, похожемъ на туманъ, слабо мерцаютъ свѣтлыми точками лампочки: раздается глухой стукъ кайлъ въ стѣны. Вырисовываются силуэты лежа работающихъ забойщиковъ. Вотъ ползетъ на четверенькахъ саночникъ, таща за собой тяжелыя санки. Вагонщикъ, согнувшись до пояса, увязая въ грязи, изо всѣхъ силъ толкаетъ вагонъ.
Всю эту картину я вижу поразительно ясно, хотя передъ моими глазами все тотъ же знойный дрожащій воздухъ и море колосьевъ. Одновременно я вижу и степь и подземелье, и верхъ, и низъ. Сверху -- милліарды изнывающихъ отъ жажды колосьевъ, больная земля, блѣдно-синій, почти желтый сводъ неба съ огненнымъ шаромъ. Внизу мрачная яма, въ которой, не видя свѣта, маются въ изнурительномъ трудѣ углекопы. Верхняя картина зловѣще освѣщаетъ нижнюю: нужда согнала русскаго крестьянина съ его земли, бросила его въ это подземелье, обратила его въ батрака-пропойцу...