Она высунулась в окно и замерла, глядя на теплое заходящее солнце, на хаты, окруженные тополями и вербами, на беленые маленькие печки на курьих ножках, стоявшие во дворах, на тесный строй ярко-желтых подсолнухов, все как один повернувшихся лицом к солнцу, на бледнолиловые метелки кукурузы.
Село, протянувшееся на десяток километров, наконец кончилось, и открылась бескрайняя, до самого солнца, золотистая пожня. По пожне цепочкой ходили ребята.
— Колоски ищут, — заговорила женщина. — Здесь жнейкой убирали. А вон там — комбайном. В Ленинград ехала — жито зеленое было, а сейчас все чисто. Хорошо, а?
— Хорошо, — сказал Иван Афанасьевич.
— А вон там, гляньте, за ветряком, тоже комбайн убирал. Только этот механик похуже того. Молодой. Вон они — кривули какие!
— Кривули, — сказал Иван Афанасьевич.
— Что это у вас на душе… или горе какое? — спросила вдруг женщина, посмотрев на него в упор.
— Какое там у меня может быть горе!..
— Да, что там. Я вижу... Вы не глядите, что женщина простая. Бывает, расскажешь — и легче станет.
И она пошла увязывать вещи.