Все жертвой грубого глумленья

Соделал желчный этот бес,

Бес отрицанья, бес сомненья.

Бес, отвершающий прогресс12.

Тогда эти насмешки действительно многим казались неосновательным глумлением, в них видели пустой скептицизм, как следствие неверия во все возвышенное и неблагородное желание охладить благороднейшие порывы. А теперь прочтите прежние, с адской силой написанные, статьи разных господ, сличите их с тем, что они говорили в недавнее время и говорят в настоящую минуту,-- и вы почувствуете невольное уважение к памяти людей, которые глумились над этими статьями и у которых, стало быть, было верное чутье и инстинкт истины, угадывавшей сразу фразистое лицемерие. Теперь для всех стало ясно, почему зти люди преследовали многих господ, возбуждавших в то время общий восторг; они тогда уже ясно видели, что это за господа и что выйдет из них при малейшей перемене обстоятельств; теперь все сознали, что глумление этих людей было следствием ясновидения и проницательности. Таким образом, значит, общие и менее резкие черты той перемены, которая обнаружилась теперь, существовали в ней и прежде и были замечены людьми проницательными; значит, собственно говоря, и не было золотого периода в нашей литературе, невинного и блаженного ее состояния; вместе с золотом существовала и грязь, об руку с невинностью шла и виновность. Вся разница в том, что прежде эти противоположности были заметны менее, а теперь стали заметны более и что прежде видимый перевес склонялся в сторону одних противоположностей, а теперь склоняется на сторону других. Претендовать и сердиться за это на литературу нет никакого основания; ведь нельзя же требовать от нее идеального нравственного совершенства и ангельской непорочности. Литература, как обыкновенно говорят, есть отражение общества; если общество страдает известными недугами, то оно не должно осуждать и литературу за недуги. В литературе действуют такие же личности, из каких состоит все общество; литературные деятели не суть какие-нибудь избранные идеальные существа, они такие же люди, как и все смертные, и ничто человеческое им не чуждо. Поэтому каждый может судить о литературе по себе, по своим знакомым, по целому обществу. Кто выработал для себя известные убеждения, определил известные нравственные правила и следует им неуклонно во всех случаях, кто никогда не поддавался своекорыстным расчетам и по требованию внешних выгод и обстоятельств не изменял своему достоинству, не унижался до угодливости и заискивания, тот может и должен надеяться, что подобные качества он встретит и в области литературы. Кто же, напротив, не имеет никаких правил и убеждений, кто бесчувствен ко всякого рода высшим интересам, кто для сохранения личных выгод готов на всякого рода неблаговидные сделки и проделки, кто по робости или апатии терпеливо переносит оскорбления своего достоинства, тот должен быть уверен, что и литература представит ему явления в таком же роде, управляемые такими же побуждениями. Зачем же эти явления суются в литературу, вы скажете, зачем они так гордо выступают, показывая вид, будто ими руководит желание поучать и просвещать, и скрывая свои настоящие желания? Конечно, так; это очень худо; но что ж с этим делать? Между обществом и литературой существует круговая порука и взаимная поддержка; различные нравственные настроения в обществе обусловливают собою различные направления в литературе. Положим, вам представляется случай рискнуть своими частными выгодами для какого-нибудь общего дела, вы ни за что не соглашаетесь на риск; точно такое несогласие вы можете встретить и в литературе, только здесь несогласие станут еще оправдывать замысловатыми соображениями и благовидными предлогами. Вообразите же, с какой внутренней радостью вы станете читать подобные оправдания: "да, да, так, прекрасно, риск безумное дело, зачем решаться на риск, когда и без него можно достигнуть всего хорошего",-- приговариваете вы при чтении; и, значит, сильную поддержку найдет в вас литературное направление, соответствующее вашему настроению. На основании этих соображений можно полагать, что изменение в направлении литературы, о котором идет речь, сопровождалось соответствующим изменением в настроении самого общества; значит, и в обществе яснее обнаружились те качества и получили перевес те побуждения, которыми зарекомендовала себя литература в последнее время; многим, стало быть, понравилась литературная перемена, в ней они увидели оправдание той перемены, какую они почувствовали в себе. Впрочем, и об изменении общественного настроения должно сказать то же самое, что было сказано об изменении в литературе; общество, собственно говоря, не изменилось, оно осталось таким, как было прежде; но только часть его, наверное, перестала лицемерить, оставила искусственное увлечение высокими стремлениями и обнаружила свои настоящие стремления.

Несомненно, таким образом, что литературная перемена есть только развитие свойств, принадлежавших литературе с самого начала ее возрождения. Такое понятие о перемене устраняет вопрос о ее причине. Когда зрячий сделается слепым, тогда есть возможность найти непосредственную причину такой перемены; но когда мальчик вырастет и сделается юношей, тогда мы видим в этой перемене просто выражение закона развития организмов, зависящего от многих сложных причин; тут уже вопрос о развитии одного инидивидуума исчезает, и является общий вопрос о развитии организмов и о развитии вообще. И в нашей литературе в последнее время обнаружились не какие-нибудь случайные явления, а просто развились естественным образом те качества, которые лежали в ее натуре. Поэтому для уяснения литературной перемены остается только к указанным выше общим чертам ее прибавить еще несколько частных, более характеристических.

В разных литературных сферах изменение и уклонение от первоначального, общего всей литературе направления обнаружилось различными признаками. В одной сфере изменение началось разъяснением сущности и значения консервативного начала. Прежде, когда господствовала всеобщая прогрессивная мания, только одному прогрессу приписывали действительное значение и активную силу; на консерватизм смотрели с пренебрежением, как на пассивное противодействие развитию, как на отрицание прогресса и помеху для него; вследствие этого консерватизм считали чем-то преступным и поносным, чего никто не осмеливался ни защищать, ни оправдывать. Но потом стали раздаваться голоса и в пользу консерватизма, стали говорить, что и он имеет свою долю участия в развитии, для которого он так же необходим, как прогресс, и что, во всяком случае, консерватизм не есть дело преступное и поносное. Все это правда; но дело в том, что прежде этого не говорилось, и если б в прежнее время кто-нибудь сказал хоть слово в защиту консерватизма, он бы подвергся ужаснейшим нападениям, против него написали бы целую кучу литературных протестов; вспомните, как досталось г. Ламанскому за одно слово "не созрели"!13 А теперь открыто защищается консерватизм, и все выслушивают эту защиту совершенно спокойно и хладнокровно. Пишутся тысячи слов гораздо хуже "не созрели"; публично обзывают людей "Расплюевыми"14; говорится, что мы недостойны тех благодеяний, которые оказываются нам, что они уж слишком велики для нас,-- и все это переносится терпеливо и уже не вызывает прежнего единодушного негодования. В настоящее время вы не найдете ни одного консервативного факта, к которому бы литература отнеслась так же единодушно, как она относилась некогда к "не созрели" или к обиде, нанесенной евреям Зотовым15. До чего изменилось время! Но как, однако же, еще сильно лицемерие в нашей литературе; несмотря на те, что за консерватизмом уже признано почетное право гражданства, никто не хочет гласно объявить себя консерватором, ни одно литературное направление не назовет само себя консервативным. Ужели в самом деле нет во всей нашей литературе консервативного направления? Должно быть, что так. В других литературных сферах изменение обнаружилось отрицанием отрицательного направления, прежде господствовавшего повсеместно. Довольно, говорят, отрицать и разрушать; уже все, что следовало, отвергнуто и разрушено; нужно заниматься созиданием и постройкою. За этою во всех отношениях при личною мыслью незаметно выползала другая: так как до постройки нового нельзя же жить ни с чем, то до того времени следует попридержаться старого, тем более что и старое не совсем же дурно и в нем есть много хорошего и т. д. Опять-таки и эта мысль не заключает в себе ничего поносного; но прежде она не высказывалась и непременно вызвала бы против себя бурю. А теперь ничего, она смело идет в ход наряду с другими мыслями. Наконец, прежде придавалось большое значение деятельной практической жизни; все кричали, что нужно дело и дело прежде всего; науку старались применить к жизни, искусство также обращали на служение жизни. Поэзия, например, употреблялась для того, чтобы посредством ее обличать разные практические злоупотребления и представлять поэтически вред взяток и винных откупов; стихи Гейне ученые приводили в доказательство практических положений политической экономии. В настоящее же время даже те, которые прежде более всех покровительствовали прикладной поэзии, взялись за чистое искусство, оплакивают падение поэзии и стараются пробудить интерес и любовь к поэтическим произведениям, отвлекающим мысль от современной действительности и уносящим ее туда, туда, далеко. Вследствие этого вместо "современных элегий" о водке16 и "Поярковых"17, берущих взятки с раскольников, нам предлагаются "Дон Жуаны" и "Князья Серебряные"18, в которых обличаются злоупотребления испанцев и опричников. Подобным образом хотят реставрировать и науку ученые люди, оторвать ее от жизни и сделать чистою; жизнь и житейское благосостояние, говорят они, долиты стоять на втором плане; наука и интерес науки стоят выше всего; самая наука должна заниматься только собою, не обращая внимания на жизнь и современность; поэтому нужно погрузиться в идеальную глубину науки, "позабыв обо всем", нужно учиться и учиться до самозабвения, не развлекаясь жизнью и ее насущными интересами, и тогда все сделается само собою, "сия вся приложится вам", как говорят. Такая эмансипация науки и искусства от рабства жизни, может быть, дело очень хорошее; но она все-таки представляет собою черту литературной перемены, потому что прежде все расположены были в пользу порабощения науки и искусства, а теперь многие заботятся об их освобождении, так как теперь уже и крестьяне освобождены и вообще настало время освобождения.

Все частные направления, уклонившиеся от первоначального общего литературного движения, некоторое время стояли особняком, без связи друг с другом, не имели общего соединительного пункта и общего знамени; их одушевляло одно чувство и одно стремление, но они сами неясно сознавали его; они не знали, с кем бороться и против кого направить свои соединенные силы. Тургенев -- честь ему и слава! -- явился истолкователем их чувств, указал им врага в лице Базарова и дал поэтическое знамя с надписью: борьба против нигилизма. И вокруг этого знамени сгруппировалось все, что прежде лицемерило в литературе и притворно увлекалось бывшими некогда в моде возвышенными стремлениями, широкими и смелыми тенденциями; началась, как торжественно объявил пресловутый хроникер "Отечественных записок", "реакция" против нигилизма19; выражение хроникера подтверждает мою мысль, что прежде, значит, была усиленная акция в пользу того же нигилизма; только я эту акцию называю притворною и лицемерною. Лозунг для соединившихся отдельных направлении указан, хотя смысл его и разъяснен; и с нигилизмом творится та же история, какая была с "почвой". Нигилизм у всех на языке, все о нем толкуют как о предмете известном и определенном, хотя никому не приходило в голову объяснить смысл этого слова и характер тех явлений, которые хотят им обозначить. Нигилизм -- термин философский, и в философии он имеет определенное значение; им обозначаются системы, не признающие ничего реального, никакого действительного существования, называющие мир действительный только призраком, состоящим из одних несущественных явлений; в этом смысле нигилизмом называют систему Фихте20, который говорил, что внешний мир не существует, не имеет самобытного существования, а есть только явление или обнаружение "Я". Таким образом, применять этот термин в его настоящем, общепринятом смысле к явлениям русской литературы, а тем более жизни, совершенно нелепо. Но дело не в названии; всякому термину можно дать какое угодно произвольное и условное значение; поэтому и нигилизму г. Тургенев и его последователи дали своеобразное значение, которое можно определить по тем признакам и явлениям, какие они обозначают термином -- нигилизм. Изобретатель нигилизма определял его такими чертами: нигилист -- тот, кто ничему не верит, ничего не признает и не принимает без оснований и доказательств; на философском языке эти гносеологические приемы называются скептицизмом, а пожалуй, и критицизмом. Затем он приписывает нигилизму известные философские воззрения, имеющие характер очень реалистический,-- что уже никак не вяжется с понятием нигилизма. Нравственные качества нигилизма, по характеристике изобретателя, состоят в неуважении к родителям, в исключительно чувственном отношении к женщине, в отсутствии благоговения перед всем, что освящено долговременным существованием и уважением многочисленного большинства. Продолжатели и подражатели изобретателя старались изобразить нигилизм яснее и подробнее. Одни из них, вслед за изобретателем, говорили, что нигилизм есть неразумное отрицание всего; хорошо ли, дурно ли отрицаемое, нигилизму до этого нет дела; он отрицает все без основания, по какой-то странной любви к отрицанию, которая будто бы составляет "религию нигилизма"21. Другие утверждают, что нигилизм есть чужеземная теория, сделавшая нашествия на наши отечественные принципы, "занесенная и нам ветром", подобно саранче, и подобно ей же старающаяся опустошить наши родные умственные поля. Она говорят, что на Западе есть целая школа, развивающая эту теорию и "не признающая ничего, кроме ощущений"; поэтому и нигилизм они называют теорией ощущений, прибавляя, что "теория ощущений есть одна из самых простых и ясных теорий и потому имеет строгость математическую (ах, если бы вашими устами да мед пить!)"22. Такое определение нигилизма представили "Отечественные записки", и так как они давно уже потеряли репутацию ученого журнала, то и не удивительно встретить в них это немножко нелепое определение. Охарактеризовать и назвать какое-нибудь философское учение "теорией ощущений", это все равно как если б для определения направления какого-нибудь физика вы сказали, что он держится теории света или теории теплоты. Теория ощущений, тан же как и Теория представлений, понятий и т. д., должна быть и есть во всякой философской школе и у всякого философа; и восставать вообще против теории ощущений так же нелепо, как вооружаться против теории света, теплоты и т. д. Но как бы то ни было, а все-таки одна черта нигилизма определена; он есть чужеземная теория, выросшая не на нашей почве. Все эти черты -- любовь к отрицанию, скептицизм, иностранное происхождение -- выражают философскую сторону нигилизма, разъясненную его противниками хоть сколько-нибудь удовлетворительно; не с такою удовлетворительностью разъяснена его практическая и общественная сторона. Кроме дурных практических качеств нигилизма, указанных г. Тургеневым, комментаторы его романа признали за нигилизмом и одно хорошее качество, вытекающее, однако, по их словам, из нехорошего основания. "Смотря на тургеневского Базарова, вы должны сознаться, что честность в нем не есть какое-нибудь случайное, чисто индивидуальное свойство; вы должны сознаться, что это в нем черта типическая. Вы чувствуете, что от всего мелкого и презрительного он довольно застрахован своею гордостью, громадно развившимся самомнением. От мелкой подлости спасает его эта гордость. На мелкий обман не пойдет наш нигилист, потому что мелкий обман уронит его даже в собственном чувстве; но на тот же обман, только в грандиозных размерах, он пойдет с полною готовностью. Итак, он не потому и гнушается подлостью, что мотивы его гнусны, что смысл подлого поступка противоречит его нравственному чувству и сознанию долга,-- он это чувство и сознание долго отрицает в их основах,-- нет, он гнушается подлостью лишь по ее мизерному характеру, по ее мелочности и унизительности для его особы" ("Русский вестник")23.

Таким образом, противники нигилизма, или базаровщины, не согласны между собою в том, что такое нигилизм; одни видят в нем просто теорию, известную философскую систему; другие, напротив, приписывают ему практическое значение и разумеют под ним личностей, людей с известными качествами и определенным практическим настроением. По понятиям первых, нигилист есть тот, кто держится теории ощущений или не признает поэзии, не уважает Пушкина и т. д.; а по понятиям последних, нигилист есть всякий человек, не желающий унижать свою особу мелочными подлостями, не уважающий родителей, любящий женщин плотской любовью и т. д. Нигилизм первого рода может выражаться в литературе, может быть литературным направлением и предметом литературного суда и критики; нападать же на нигилизм как на литературное направление и в то же время прихватывать и практические качества и действия людей, якобы нигилистов,-- это совершенно неосновательно и негуманно. Если на вас станут нападать и обличать вас за то, что вы держитесь "теории ощущений",-- это ничего, но если вас будут уличать в неуважении к родителям, в практических стремлениях к разрушению того, что должно быть неприкосновенно,-- это совсем другое дело и уж не ничего. Если нигилизм есть тип вроде обломовщины, то в таком случае не следует третировать его как теоретическое и литературное направление, а если он есть теория, то, пожалуй, можно указать на его практические последствия, по уж никак не следует взвалить на него известные, частные действия и индивидуальные случаи. Противники же нигилизма опускают из виду такое правило и постоянно смешивают в своих обличениях теорию нигилизма с воображаемой ими деятельностью нигилистов. Они подавливают разные неблаговидные факты, совершающиеся в практической жизни, и взваливают их на нигилизм теоретический, на базаровщину как на литературное направление, которое может быть совершенно-неповинно в этих фактах и не должно нести ответственности за них; например, неуважение к родителям и другие неблаговидные качества, приписываемые нигилизму, могут обнаруживаться у людей, которые и слова не слыхали о литературной базаровщине; н было бы нелепо корить теоретическую базаровщину за действия этих людей, не говоря уже о том, что базаровщина, может быть, есть чистая клевета на литературное направление. Известно, например, что кто-то из участников "Русского вестника", как объявлял он сам, похитил из редакции четвертак и зажилил какое-то сочинение о Венгрии; обвинять за эти действия направление "Русского вестника", говорить, что оно ведет к хищению и зажиливанию,-- было бы в высшей степени нелепо. Однако посмотрите, как ратовал против базаровщины хроникер "Отечественных записок". "Литературная реакция против базаровщины (говорилось в мае) продолжает длиться без конца. Многие, не без основания, опасаются, чтобы она, по старому обычаю всех реакций, не зашла далеко. Правда, базаровщина сама вызвала эту реакцию, первая пересолив через меру. Люди, пробудившие в русском обществе плодотворную силу отрицания, должны винить теперь самих себя, что допустили своих подражателен до возбуждения реакции. Они обязаны были останавливать их, и т. д. Почему же не останавливали?.. Почему оставляли без внимания такие действия (вот!) своих наместников и волостелей?.. Почему их ошибки не были останавливаемы?.. Зачем такое пристрастие?.."24 и т. д., целый ряд упречных вопросов. Так как дело идет о литературной реакции и о литературной базаровщине, об отрицании, то и следовало ожидать, что хроникер укажет на теоретические крайности и промахи базаровщины и будет вообще держаться теоретической почвы. А он между тем бросается в область практических действий и оправдывает ими литературную реакцию; говорит о каких-то "прогрессивных шалостях", о каких-то "блонденах, пляшущих на канате", рассказывает какую-то темную историю и обвиняет на основании ее теорию, отрицание. Затем литературная базаровщина представляется у него партией, которая оскорбила и освистала г. Костомарова25; оскорбившие последнего называются далее "передовыми людьми"; вследствие этого общество будто бы и отвернулось от "передовых людей". "У общества своя логика, говорит хроникер. Оно рассуждает таким образом: вот перед нами г. Костомаров -- тот самый г. Костомаров, который дорого уже заплатил однажды за свою независимость и способность не соглашаться с мнением сильных людей. За это он был почтен общим сочувствием передовых, но слабых людей. Теперь, когда звание передового человека сделалось сильно (?), г. Костомаров вздумал повторить свой опыт над ними. И что ж? С Костомаровым поступлено точь-в-точь как прежде (такой нелепой логики не могло быть у общества, оно не настолько бессмысленно, чтобы шиканье считать за "точь-в-точь как прежде"): все, что было в распоряжении передовых людей (вероятно, следовало бы прибавить хроникеру, они же сами прежде буквально носили г. Костомарова на руках),-- все было употреблено для лишения чести (?) и внутренней (ага, вот то-то и есть) свободы дерзновенного профессора. Мгновенно, без суда и расправы, он лишен был звания передового человека и разжалован в отсталые. Какая же разница, спрашивается, между людьми застоя и движения? С какой стати радоваться и сочувствовать такому движению? -- сказало общество и отвернулось от так называемой партии передовых... Бедная партия, несчастное стадо (как трогательно!)!" Наконец, в заключение своих рассуждений хроникер говорит: "Как бы то ни было, наши упреки ни в каком случае не помогут партии передовых. Некоторые из них очутились до того впереди всех, что не только наши передовые люди, по и заграничные уже не в состоянии догнать "юной России". Стало быть, связь их (то есть ошикавших Костомарова?) с обществом разорвана. Их заветный клик: "Нужно дело, а не слово" никого более не увлечет. Все теперь знают их дело и уразумели их слова. Обаяние прошло, когти показаны". Заключение очень сильное; по сравните его с началом рассуждения, вспомните, что хроникер хотел говорить о литературной реакции и вы убедитесь, что у него действительно своя логика. Некоторые люди ошикали Костомарова; следовательно, передовые люди народ негодный; некоторые люди плясали по канату и оскорбили Костомарова; следовательно, литературная реакция против базаровщины основательна. Ведь это доказательство обоюдоострое. Положил, кто-нибудь из людей, сочувствующих направлению "Отечественных записок" или даже участвующих в его построении, сделал какой-нибудь неблаговидный поступок вроде шиканья или еще неблаговиднее; и вдруг какой-нибудь критик, указывая на этот поступок, стал бы говорить: вот до чего доводит направление "Отечественных записок"; да, теперь общество отвернется от них, их слова никого не увлекут более; и в этом виноваты они сами, они вызвали против себя реакцию; куда же смотрел хроникер их, отчего он не остановил, не обличил этого поступка? и т. д. Согласитесь, что слова такого критика были бы в высшей степени неосновательны и неразумны. Следовательно, опровергать литературную базаровщину и вообще Какое бы то ни было литературное направление указанием на практические действия негодных людей -- неосновательно и неразумно. Впрочем, нужно правду сказать, не все противники нигилизма опровергают его таким практическим способом; некоторые в своих нападениях на него держатся теоретической точки зрения и не выходят за пределы литературной критики. Они признают за нигилизмом некоторую теоретическую силу и указывают для нее основание. "Нет ничего труднее,-- говорят они,-- как найти в нашей общественной среде что-нибудь положительное, на чем могли бы сойтись между собою люди. Вы не свяжете трех человек в одно целое на каком-нибудь положительном интересе... Но за то нет ничего легче, как соединить между собою людей в чем-нибудь отрицательном. На положительном все перессорятся, и дело не пойдет; на отрицательном все легко сдружатся, и дело закипит. Такова историческая судьба нашей цивилизации. История разбила у нас все общественные завязи и дала отрицательное направление нашей искусственной цивилизации. Итак, сила нашего нигилизма заключается не в свойстве его содержания, он в том и состоит, чтобы не иметь никакого существенного содержания,-- а в обстоятельствах среды. Среда делает его силою, она условливает его значение и развитие" ("Русский вестник")26.

Таков нигилизм по изображению его противников; изображение не совсем ясное, но что же делать, нужно и им довольствоваться. Ясно только одно, что против нигилизма составилась, так сказать, коалиция из разных литературных направлений, стремящихся к его ниспровержению. Чего же хотят сами эти направления, что они думают противопоставить нигилизму и чем бы они хотели заменить его,-- это опять-таки неизвестно; противники нигилизма ограничиваются только осуждением и отрицанием его, а сами между тем не хотят охарактеризовать ни себя, ни своих собственных воззрений и стремлений. А между тем любопытно было бы знать обоих противников и следовало бы определить и разъяснить элемент и образ того, что выступает на борьбу с нигилизмом; и так как эти искомые элементы и этот образ сами себя не обнаруживают и не характеризуют, то остается только один способ для разъяснения их, именно способ противоположения. Зная некоторые черты нигилизма, следует дать им обратный вид и противоположный смысл, чтобы получить понятие о том, что хочет поразить нигилизм и стать на его месте. Если нигилизм в известном случае говорит да, то направление, противоположное ему, в том же случае должно сказать нет; если нигилизм в известных обстоятельствах поступает так, как говорят его противники, то они сами при тех же обстоятельствах поступают, конечно, совершенно иначе и наперекор ему. Это единственный способ для определения элемента, противоположного нигилизму; если он и не даст совершенно точного результата, то, во всяком случае, посредством его можно разъяснить этот элемент хоть настолько, насколько разъяснен нигилизм. Придумыванием названия для этого элемента нечего затрудняться; можно назвать его антинигилизмом, оптимизмом, хоть даже ерундизмом; все эти названия произвольны и не вполне выражают сущность дела; но ведь и название нигилизма тоже произвольно и случайно; значит, и противника его можно назвать каким угодно словом, только бы оно оканчивалось на изм.