Итак, перед нами два противника, нигилизм и антинигилизм. Последний говорит, что нигилизм держится философской теории, принесенной к нам с Запада; значит, тот держится теорий доморощенных, выросших на нашей почве, роскошно произраставших в Киеве и потом пересаженных в Москву и в другие части Русского царства, хотя в "Отечественных записках" и говорится, что у нас нет никаких теорий и что мы ничего не можем противопоставить западным теориям, кроме жизни. "На самом деле,-- говорят они,-- где устой у нас против всякой мысли, занесенной ветром, без всякой последовательности в нашем развитии (занесенной без последовательности,-- это хорошо сказано), без всякой потребности для этого учения в самом обществе (потребность для учения,-- это еще лучше)? Неужели правительственная, административная сила? Нет! Роман г. Тургенева отвечает на это так: устой этот -- жизнь... В жизни нашей есть та свежесть молодости, которая гнушается софизмом и т. д.; тот инстинкт правды и человечности, присущей молодому народу (то есть тысячелетнему?), который из Павла Петровича, человека, выросшего на сухой аристократической почве и на сухой французской теории, с течением времени образовал филантропа и т. д.; тот великий практический смысл, который, соединившись с добротою Николая Петровича, подарил нас таким прекрасным типом сельского джентльмена, что им гордилась бы Англия"27. Это не совсем справедливо, потому что и у нас есть свои философские теории и одну из них ревностно защищали сами же "Отечественные записки". Конечно, и эти теории принесены к нам извне, но они получили у нас оседлость, обрусели и в некоторых местах укоренились до того, что их, кажется, не вырвать никакому нигилизму. Предоставляя самой жизни бороться с западной теорией, усвоенной нигилизмом, "Отечественные записки" стараются, однако, поразить ее и собственными возражениями и указывают на ее практическую непоследовательность. "Теория ощущений,-- говорит критик "Отечественных записок",-- есть одна из самых простых и ясных теорий и потому имеет строгость математическую. Но я не люблю, когда последователи этой теории затрудняются некоторыми мелочами. Зачем они чувствуют привязанность к родным и друзьям? Зачем воюют за классы угнетенные? Между тем такая непоследовательность у них есть, и, по мнению очень многих, эта ошибка составляет лучшее их достоинство. Правда, и я их за это больше люблю, но зато перестаю называть философами. Когда я вижу подобного философа, как он хлопочет о неграх, о низших классах народа,-- кладу палец удивления себе на уста..." 28 Подобные упреки нигилистической теории ощущений высказываются часто; между прочим, и г. Юрин Самарин говорил когда-то, что люди, не признающие существенного различия между человеком и животным, поступают очень непоследовательно, восставая против телесных наказаний и отстаивая свободу негров. А ведь действительно в учении нигилизма есть эта непоследовательность; он высказывает практические взгляды, которых никак нельзя было ожидать от него, судя по ее теориям. Он держится философской системы, "которая, как говорят "Отечественные записки", в человеке не видит ничего, кроме тела и его орудий: рук, ног, глаз, уха, осязания, обоняния и нервов -- главное... нервов", и вдруг, несмотря на это, говорит, что не нужно бить человеческого тела, не нужно презирать угнетенные классы и нужно дать свободу даже неграм; странная непоследовательность! Но такая же точно непоследовательность существует и в наших доморощенных теориях и во всех других сходных с ними. Иное учение в теории кажется таким возвышенным, человека оно превозносит до небес, высокими чертами изображает его назначение и нравственное достоинство; но как только дойдет дело до практических следствий, выводимых из этого учения, оказывается, что они оскорбительны для человека, унизительны для его нравственного достоинства, часто бесчеловечны и, во всяком случае, не гуманны. И наоборот, иное учение, по-видимому, в теории унижает человека, представляет его обыкновенною тварью и в то же время в своих практических выводах как нельзя более соответствует истинному достоинству человека и оказывается истинно гуманным. Так что вообще можно принять за правило, что теоретическая высота какого-нибудь учения совершенно не соответствует практическим следствиям, выводимым из него. Посмотрите в историю; учения, считавшиеся теоретически самыми гибельными и разрушительными, сопровождались самыми благотворными практическими последствиями; и напротив, теоретически возвышенные учения оказывались гибельными на практике и постоянно задерживали как материальное, так и нравственное развитие людей. В истории совместно действуют два элемента: один положительный, активный, прямо содействующий развитию, другой отрицательный, пассивный, служащий ограничением развития. Теоретически возвышенные учения если не всегда, то в большей части случаев стояли на стороне последнего элемента; они ослабляли энергию в людях, отвлекая их мысль от действительного мира жизни и обращая ее к безжизненным и мечтательным сферам отвлечения, проповедовали пассивное терпение, приручали к безответному страданию и рабской покорности; все стремившееся к преобладанию и незаконному господству брало под свое покровительство эти учения, опиралось на них и подкрепляло ими свою силу; насилия, притеснения, порабощения, угнетения -- все оправдывалось и освящалось этими учениями. Тогда как учения, с виду не очень возвышенные, занимавшиеся реальными предметами действительной жизни, всегда были учениями протестующими, возвышали голос за слабых и угнетенных, восставали против притеснителей, защищая свободу и другие священные права человека. Действительность этого исторического явления не подлежит сомнению; она, между прочим, доказана в статьях, помещавшихся в "Отечественных записках" и занесенных тоже с Запада. И в настоящее время возвышенные и невозвышенные учения остаются верными своей прежней исторической роли. Обойдите весь свет, просмотрите все отделы жизни, и вы увидите, что теоретические высокие учения стоят везде на стороне силы, преобладания, господства и вследствие этого пользуются сильной защитой, покровительством и привилегиями; тогда как учения не высокие теоретически подвергаются нападениям, угнетениям и притеснениям за то, что они вступаются за тех, которые вместе с ними терпят одинаковую участь, то есть за угнетенных и притесняемых. Высокие теоретические учения придумывают разные положения в угоду высшим преобладающим людям, мало заботясь о низших; впрочем, нужно правду сказать, бывают и исключения из этого правила. Напротив, не столь высокие учения, как заметил и критик "Отечественных записок", отстаивают права низших людей и главным образом заботятся об их благе; конечно, и здесь бывают исключения. Но зато уж эти учения ни в каком случае не станут угождать людям высшим, то есть стоящим на высоте не морального положения, а всех других положений, кроме морального; и в этом отношении исключения не бывает. Странным кажется этот факт, но он несомненен, и каждый может проверить его во всякое время. Возьмите два какие-нибудь мыслящие субъекта, известные вам, измерьте теоретическую высоту разделяемых ими убеждений, и вы по обратной пропорции можете определить высоту и гуманность их практических взглядов; и наоборот, измеривши их практические взгляды, вы определите высоту их теорий. Если испытуемый вами субъект возвышенно рассуждает обо всем, много говорит о добродетели, скорбит духом о современном развращении и жалуется на торжество злых и разрушительных учений, то вы из этого можете заключить, что этот субъект в области практической станет защищать рабство негров и другие факты, параллельные этому рабству, с сочувствием будет говорить о розге и тому подобных телесных наказаниях. Если же субъект мало говорит о добродетели, высказывает даже сомнение относительно ее абсолютного значения и смотрит на человека не слишком возвышенно, то вы смело можете предполагать, что он не станет одобрять рабство во всех его видах и станет возмущаться всякого рода розгами. В самом деле, попробуйте сделать такой опыт; ваши заключения всегда будут безошибочны, если вы будете умозаключать таким образом: кто защищает розгу, рабство и т. д., тот держится теоретически высоких понятий, кто же держится не возвышенных теоретических понятий, тот никогда не станет защищать указанных предметов. Недавно, впрочем, один философ в "Отечественных записках" говорил, что учения не возвышенные, не идеальные и боящиеся идей только потворствуют современному человечеству, которое "находится в состоянии или богатого барина, или купца, ведущего значительную торговлю"; что они находятся в полной гармонии с блаженным состоянием европейского общества, с миросозерцанием счастливых собственников и капиталистов, для которых не нужно прогресса, не нужно идей, единственных двигателей прогресса; они враждебны им по инстинкту, из интереса, из выгод; а учения не возвышенные "стараются своими теориями подкреплять эту ненависть к идеям. Друг другу протягивают руку. Зачем же наряжаться в чужое платье? Зачем прикидываться не тем, что мы на самом деле? Зачем печалиться за меньших братий, когда, в сущности, мы хлопочем только о том, чтобы все ваши братья видели в каждом из нас не более как частичку грубой материи, вечно подлежащую действию одних и тех же постоянных, неизменных законов, когда в наших братьях мы хотим уничтожить самый источник развития -- веру в идеи (ну вот подите же с ними, а они все-таки печалятся)?" Этот философ хотел, вероятно, блеснуть новостью мысли и оригинальностью параллели; а если бы он рассмотрел дело получше, то он увидал бы, что буржуазия, все эти собственники и торговцы именно-то и защищают идеальные учения и возвышенные идеи, видя в них лучшую опору для себя. Для кого не ясна современная роль возвышенных учений и высоких идей, тому следует обратиться к истории, припомнить реакции, совершавшиеся на Западе лет сорок, тридцать и десять тому назад; все они сопровождались и ознаменовались торжеством учений, которые не боялись высоких идей, а стояли за них. Что может быть, например, идеальнее системы Гегеля; она вся состоит исключительно из чистейших идей. Однако многие называют ее просто системой реставрации и реакции; так называет ее, между прочим, Гайм29, человек беспристрастный и не особенно расположенный к тем учениям, которые наш русский философ называет боящимися идей. А так как реставрация и реакция совершились в пользу собственников и купцов, то и выходит, что учение, переполненное идеями, также подавала им руку, подкрепляло их и т. д. Впрочем, наш философ сам же говорит, что учения, боящиеся идей, печалятся за меньших братий, но только он называет это лицемерием с их стороны, как критик "Отечественных записок" -- непоследовательностью. И критик и философ, по своим соображениям и умозаключениям, находят, что известное учение должно дать известный практический результат, и вдруг видят, что оно дает результат противоположный; из этого они и выводят, что оно непоследовательно и лицемерно. Но можно сделать и другой вывод из того же основания, можно с большей вероятностью сказать, что их соображения и умозаключения неверны, что учение и должно необходимо давать те результаты, какие оно дает, что результаты эти вытекают из самой сущности учения, что в нем, стало быть, нет ни непоследовательности, ни лицемерия. Во всяком случае, кажется, можно разграничить антинигилизм и нигилизм так: первый имеет теоретическую высоту, второй -- практическое значение; и, казалось бы, им не из-за чего было враждовать между собой, области и пути их различны, и они не могут мешать друг другу.
Итак, теоретическая сторона антинигилизма ясна хоть до некоторой степени, видно, что его учение отличается возвышенностью и множеством идей самых идеальных. Не так легко определить практическую сторону антинигилизма и указать практические его результаты, обнаружившиеся в действиях антинигилистов, подобно тому как хроникер "Отечественных записок" указал на действия нигилистов. Вообще указывать печатно или критически на действия, вытекающие из того или другого теоретического направления, очень неудобно и щекотливо. Вы видите перед собою множество действий, может быть гораздо хуже тех, на которые указал хроникер; по как знать, принадлежат ли эти действия антинигилизму, он ли их произвел и вообще были ли какие-нибудь действия у него. Хроникер говорил, что нигилизм вызвал противодействие себе известными практическими действиями; на этом основании можно думать, что это противодействие также сопровождалось практическими действиями, направленными против нигилизма, что антинигилизм так же точно зарекомендовал себя действиями, параллельными тем, какие изобразил хроникер, что и из них вышла бы картина не менее трогательная и поразительная той, какую начертало его искусное перо. Но подбирать эти действия, группировать и обсуждать их про себя -- предоставляется самим читателям; это не дело печати и не может быть предметом косвенной речи. Здесь опять можно прибегнуть к способу противоположения. Антинигилисты говорят, что в нигилисте честность не случайное свойство; значит, в самих антинигилистах это свойство очень случайно, и человек, предавшийся антинигилизму, может совершенно потерять его и, раз потерявши, почти уже не может возвратиться на истинный путь; он слишком далеко зашел по кривым путям, самолюбие не позволяет ему возвратиться назад, а подстрекает еще идти далее и далее; тут уж всякие разубеждения и споры бесполезны, они не образумят такого человека. Пример подобного унижения людей, держащихся возвышенных теорий, можно показать -- даже страшно выговорить! -- на великом философе Гегеле. Обвинение это слишком важно, и для доказательства его нужно привести факты и указать на ученые авторитеты, признавшие эти факты и разъяснявшие смысл их. Все, что будет говориться далее, заимствовано у Гайма, который не имел поводов клеветать на Гегеля и перетолковывать не в его пользу общеизвестные факты. Философия Гегеля имела блестящий, беспримерный успех, вроде того, какой у нас имел "Русский вестник" в первые годы своего существования, перед нею благоговели, ее изучали как священную науку; она везде принималась без критики, без возражения и сомнений; слово Гегеля было свято и неприкосновенно. Все это развило в философе страшное честолюбие и нетерпимость; привыкши к похвалам, он не мог терпеливо сносить возражений; одно слово, сказанное против него, возбуждало в нем слепой гнев и даже злобу. А между тем Гегелю делались возражения, и очень основательные; многие не соглашались с его философией. Не имея возможности основательно и научным путем опровергнуть своих противников, Гегель стал нападать на их практические действия и на практические следствия их учения, которое он старался представить опасным и разрушительным. Правительство прусское было очень милостиво к Гегелю; этой милостью он воспользовался в своей ученой полемике как аргументом и говорил, что на него не должны нападать ученые, потому что он прусский чиновник. Бот как об этом рассказывает Гайм:
"Философия права" Гегеля яснее всего отражает направление, илп, лучше сказать, эту судьбу Гегелева учения -- превращение абсолютного идеализма в идеализм реставрационный. Предисловие к этой книге есть только наукообразно формулированное оправдание карлсбадской полицейской системы. Она ведет полемику против всех тех, кто позволял себе иметь собственный взгляд на разумность государства и желать, чтобы этот взгляд превратился в общее желание и требование; эта полемика выражается в таких словах, грубость и ожесточенность которых напоминает одновременные выходки Штейна30 против людей и учений, которых он даже вовсе не знал. В представители этого теоретизирующего и предъявляющего известные требования политика она избирает человека, которого не только его характер должен был предохранить от всяких нападок со стороны философии, но еще тем более и безусловно то обстоятельство, что он уже находился в подозрении у полиции. Против Фрисова учения были совокупно устремлены все возражения, которые Гегель устремлял, в отдельных нападках, против романтики и просветителей, против Якоби и Канта; не только Фрис 31 был прозван "предводителем" страшной "бездарности" и "рабулистом произвола", вследствие чего его учение представлено в обезображенном виде; еще более, философия действует с полицией заодно и от нападок и обвинений переходит к личному доносу и возбуждению начальствующих властей. Речь философии права имеет дело не столько с Фрисом как с философом, но и как с Фрисом, оратором в Вартбурге; в точных словах высказывается похвала, что "правительства обратили наконец внимание на такое философствование", и, вероятно,-- там же прибавлено,-- должность и звание не сделаются талисманом для такого рода начал, "следствием которых бывает разрушение столько же внутренней нравственности и частной совести, сколько и общественного порядка и государственных законов". Рецензент философии права в "Галльской литературной газете" осуждал ее предисловие за неблагородную манеру преследования "и без того уже удрученного Фриса". Гегель назвал это доносом и находил недозволительным, "чтобы прусский чиновник был заподозрен в газете, пользующейся Щедротами прусского правительства; он говорил об опасностях слишком большой свободы прессы, он требовал и получил удовлетворение от министра просвещения" ("Гегель и его время", Спб., 1861. Извлечение из "Журнала министерства народного просвещения", с. 312--313).
Наконец, нигилизм, по словам его противников, есть отрицание,-- он все отрицает без разбора. Значит, антинигилизм есть положение и утверждение; он принимает и отстаивает все без разбора; худо ли, хорошо ли принимаемое и отстаиваемое, до этого ему нет никакого дела; он отстаивает что попало, без всякого основания, а единственно по ненависти и вражде к отрицающему нигилизму. Для изображения этой стороны антинигилизма стоит только перефразировать фразы противников нигилизма. Утверждение за утверждением порождает склонность к утверждению, образует навык, и из этой склонности, из этого навыка вырастает наконец непреодолимая страсть, которая, как и всякая страсть, может доходить до степени помешательства, теряя всякую определенность и всякий предмет. Утверждение для утверждения -- вот сущность этой страсти. Положительное направление есть своего рода культ -- культ опрокинутый, исполненный внутреннего противоречия и бессмыслицы, но тем не менее культ, который может иметь своих учителей и фанатиков. Интерес положения, преобладая над всем, влечет этих фанатиков ко всему, что только запечатлено положительным характером. Все, что имеет положительный характер, есть уже ео ipso {тем самым (лат.). } непреложный догмат в глазах сектаторов этого культа. Может случиться иногда, что нигилизм отрицает то, что в самом деле заслуживает отрицания; но антинигилизм отстаивает и это, по своей несчастной страсти к отстаиванию. Вследствие этого ему часто приходится отстаивать нелепые предрассудки и самые неблаговидные пошлости, утверждать то, чего нет на самом деле, полагать бессмысленные фантазии и выдумки. Да иначе и быть не может; антинигилисты хотят отстаивать что-нибудь положительное; без отстаивания они жить не могут,-- это их потребность и страсть. А между тем, как говорит "Русский вестник", "нет ничего труднее, как найти в нашей общественной среде что-нибудь положительное, на чем могли бы сойтись между собою люди. Вы не свяжете трех человек в одно целое на каком-нибудь положительном интересе; во всяком случае, связь между ними не продержится долго и не окажется плодотворною". Теперь представьте же себе критическое положение антинигилистов: им нужно отстаивать что-нибудь положительное, а его-то, как на беду, и нет в общественной среде; поневоле они бросаются на всякую положительную дрянь, на обветшавшие и одряхлевшие призраки, на гниющие и заразительные язвы,-- и все это отстаивают с жаром и фантастическим усердием. Очень попятно после этого, почему связь между подобными людьми, как уверяет "Русский вестник", не окажется "плодотворною" и почему деятельность их может быть очень злотворною. Впрочем, нечего бояться злотворной деятельности этих людей; как уверяет тот же "Русский вестник", "на отрицательном все сдружатся, и дело закипит, на положительном же все перессорятся, и дело не пойдет". Стало быть, пока антинигилисты стоят на почве отрицания, пока они ограничиваются только опровержением и отрицанием нигилизма, они еще могут ужиться как-нибудь между собою, могут действовать сколько-нибудь согласно и без междуусобной вражды, но если они примутся за что-нибудь положительное, если дело коснется их личных интересов, если бросят им кость, они непременно "перессорятся" и передерутся между собою, как собаки в басне Крылова,-- за это ручается "Русский вестник". Ручательство его недавно подтвердилось классическим опытом, и публика уже имела удовольствие наслаждаться комическою междоусобною дракою людей, столкнувшихся на положительном реальном интересе, который заставил их забыть свое содружество, свое родство, единство своих тенденций, долженствовавших соединять их крепкими и неразрывными узами; но эти узы были разорваны в угоду положительному интересу33. Повторения подобного опыта нужно всегда ожидать от людей, отстаивающих положительное.
Заключение из всей этой истории литературного кризиса выходит утешительное; в литературе образовался раскол, но он был следствием или выражением развития, и рано или поздно он непременно обнаружился бы. Два элемента, прежде соединявшиеся по недоразумению, теперь отделились один от другого; и прекрасно, их никто не будет смешивать, и они сами не будет стеснять друг друга совместным жительством.
ПРИМЕЧАНИЯ
Впервые опубликовано в журнале "Современник", 1863, No 1--2.
Появившаяся после восьмимесячного перерыва в издании журнала статья должна была показать читателю, что "Современник" не собирается сдавать свои позиции. Любопытно суждение о ней цензора, писавшего в своем заключении, что статья "главнейше имеет целью представить в самом невыгодном свете деятельность тех писателей, которые приняли направление, согласное с видами правительства, и защищают здравые начала порядка и рационального прогресса. Писатели эти, названные по именам, подвергаются со стороны автора ожесточенным нападкам и даже самым обидным намекам. Такими же мыслями и духом проникнута и другая статья "Краткий обзор журналов" (В. Е. Рудаков. Последние дни цензуры в министерстве народного просвещения.-- Исторический вестник, 1911, сентябрь, с. 980).
1 Имеется в виду петербургская газета "Северная пчела" (1825--1864), которую издавали Ф. В. Булгарин (1789--1859) и Н. И. Греч (1787--1867) -- совместно с 1831 по 1859 г.
2 См. драматическую сцену Гоголя "Утро делового человека".