И къ чести нынѣшнихъ газетъ нужно сказать, что онѣ сравнительно съ газетами 60-хъ годовъ удѣляютъ гораздо больше вниманія и мѣста внутреннимъ дѣламъ, тогда какъ въ тѣхъ газетахъ большая половина была занята внѣшней политикой и иностранными дѣлами {Въ значительной степени этотъ недостатокъ старой прессы объясняется свирѣпыми стѣсненіями. М. А. Антоновичъ, конечно, помнитъ много случаенъ, когда русскія статьи объ иностранной политикѣ писались исключительно для междустрочнаго сужденія о внутренней политикѣ русской. Достаточно напомнить статьи Добролюбова о Кавурѣ. Ред.}. Но и нынѣшнія газеты тоже все-таки очень ужъ много занимаются этими дѣлами. Объ этихъ дѣлахъ довольно подробныя свѣдѣнія сообщаются въ телеграммахъ; затѣмъ идутъ корреспонденціи съ мѣста, пережовывающія эти свѣдѣнія, и наконецъ, являются передовицы съ заглавіемъ, въ которыхъ свѣдѣнія еще болѣе разбавляются фразами и пережевываются. Такъ, напримѣръ, въ одной газетѣ въ теченіе недѣли появилось не меньше пяти передовицъ о Бріанѣ.
Значительно обогатилась въ послѣднее время и переводная серьезная литература. Переведено много весьма дѣльныхъ сочиненій и напечатаны нѣкоторыя изъ тѣхъ, которыя прежде были подъ залретомъ или были сожжены, хотя нужно правду сказать, что большого успѣха они не имѣли и ни одно изъ нихъ, даже сочиненія Ч. Дарвина не имѣло столькихъ изданій, такъ "Вѣхи".
Такимъ образомъ время дѣлало свое дѣло, прогрессъ шелъ въ указанныхъ областяхъ. Но что касается части прессы дорогой, сяерхдемократической, обслуживающей верхніе слои интеллигенціи, то въ ней незамѣтно соотвѣтствующаго прогресса противъ 60-хъ годовъ. И я никакъ не могу убѣдить себя, что такое мнѣніе подсказано мнѣ свойственнымъ старику пристрастіемъ къ старому и несправедливостью къ новому. При этомъ у меня самого явилось возраженіе, что не можетъ же быть, чтобы яри прогрессѣ въ другихъ областяхъ не прогрессировала соотвѣтственно и дорогая пресса, такъ сказать, умственныя сливки общества. Но такое возраженіе сразу же устранялось при обозрѣніи политической области, въ которой тоже не видать и слѣдовъ соотвѣтствующаго прогресса. Тѣ самые круги, которые въ 60-хъ годахъ изъ состраданія въ меньшей братіи или изъ страха передъ нею требовали освобожденія крѣпостныхъ крестьянъ, въ настоящее время усердно и усиленно стремятся къ тому, чтобы ослабить и парализовать освобожденіе, чтобы поддержалъ чахнущихъ помѣщиковъ, чтобы вмѣсто крупныхъ помѣщиковъ создать мелкихъ, но "сильныхъ", которые снова закрѣпостили бы меньшую братію, а вмѣсто крупныхъ помѣстій развести мелкіе хутора и отруба. Развѣ это прогрессъ?-- А юридическое положеніе прессы подъ прессомъ многообразныхъ охранъ и обязательныхъ постановленій развѣ тоже представляетъ большой прогрессъ сравнительно съ положеніемъ ея подъ прессомъ цензуры и троекратныхъ предостереженій въ 60-хъ г.г.
По всему этому я думаю, что мое мнѣніе объ отсутствіи прогресса въ области высшей прессы нельзя считать пристрастнымъ или невѣроятнымъ. Къ тому, что оказано выше, прибавимъ еще нѣсколько иллюстрацій въ пользу такого мнѣнія. Газетъ и журналовъ теперь не больше, чѣмъ ихъ было въ 60-хъ годахъ. Не говоря уже о классическихъ беллетристахъ 60-хъ годовъ, даже второстепенные тогдашніе беллетристы серьезнѣе, содержательнѣе и осмысленнѣе нынѣшнихъ. Вѣдь и Толстой тоже шестидесятникъ, а не продуктъ послѣдующаго времени. Недавно восхваляли г. Боборыкина, а онъ тоже -- шестидесятникъ. Возьмите пьесы Островскаго. Все въ нихъ ясно, опредѣленно, реально, живо; это -- яркая и разнообразная картина подлинной русской жизни. въ этой картинѣ рельефно выступаетъ наше "темное царство" и "лучи свѣта" въ этомъ царствѣ. Сравните съ ними философскія пьесы г. Андреева. Все въ нихъ туманно, мистично, вымучено, искусственно и ничего реальнаго. Это -- какія-то странныя аллегоріи и притчи, какія-то неестественныя положенія, умственныя корчи съ претензіями на философствованіе. Это не наше, а какое-то фантастическое царство, въ которомъ царствуетъ непостижимый и таинственный "Нѣкто" котораго не могъ понять и объяснить читателямъ даже г. Рѣдько. Вмѣсто такихъ критиковъ, какъ Чернышевскій, Добролюбовъ, Писаревъ и нѣсколько позже Михайловскій, теперь упражняются съ критикѣ господа, изъ которыхъ одинъ именуетъ свои критики "критическими разсказами", но которыя вѣрнѣе было бы назвать критическими водевилями- Вмѣсто Салтыкова, нынѣшніе критики ставятъ Чехова на сатирической сценѣ. А нынѣшніе сатирическіе листки развѣ могутъ идти въ сравненіе съ "Искрой"? А по части философіи вмѣсто Чернышевскаго, Лаврова, Кавелина, даже Юркевича и Гогоцкаго философствуютъ до умокруженія какія-то темныя свѣтила, всевозможные развеселые мичманы Дырки и лейтенанты Пѣтуховы, смѣющіеся нутрянымъ смѣхомъ на собственный свой палецъ.
Наконецъ, вотъ картина послѣднихъ дней. По поводу смерти Толстого и предшествовавшихъ ей обстоятельствъ сколько было напечатало надутыхъ и напыщенныхъ фразъ безъ всякаго яснаго и опредѣленнаго содержанія, сколько хвалебныхъ гиперболъ, тоже весьма неопредѣленныхъ. Но никто не нарисовалъ ясно и отчетливо великаго образа Толстого; сами панегиристы смутно понимали то, что они писали. Строгій прокуроръ Толстого, составившій противъ него "обвинительный актъ", г. Мережковскій, тоже явился на похоронахъ Толстого плакальщикомъ, сталъ проливать лицемѣрныя слезы и разразился причитаніемъ, обращаясь къ Толстому, какъ къ Николаю Чудотворцу: "моли Бета о насъ". А затѣмъ перешелъ на роль защитника, помиловалъ Толстого, вынеся ему такой приговоръ: въ Писаніи сказано: аще не будете яко дѣти, не внидете въ царствіе Божіе. А Толстой былъ яко дитя, слѣдовательно онъ внидетъ въ Царствіе Божіе. Силлогизмъ поистинѣ философскій! И если сравнить эту высокопарную белиберду съ простыми сердечными телеграммами рабочихъ, оплакивавшихъ смерть Толстого, какъ защитника и учителя бѣдныхъ, слабыхъ, обездоленныхъ и гонимыхъ, то просто становится совѣстно. А между тѣмъ Чернышевскій въ свое время, и только на основаніи первыхъ произведеній Толстого, ясно и отчетливо опредѣлилъ оригинальныя и характерныя черты нравственнаго и писательскаго образа Толстого, и въ этой характеристикѣ пророчески предсказалъ всю послѣдующую писательскую дѣятельность Толстою, къ которому онъ, нужно прибавить, относился строго и безъ всякаго пристрастіи. Вотъ если бы напечатать рядомъ характеристику Толстого, сдѣланную Чернышевскимъ, причитанія г. Мережковскаго надъ умершимъ Толстымъ или еще какія-нибудь напыщенные и туманные панегирики Толстому, то это было бы доказательнымъ образчикомъ степени прогресса современныхъ критиковъ. Но Чернышевскому въ нынѣшнее время не счастливится. Публицисты заявляютъ, что онъ отсталый писатель для этого времени, что они сами ушли дальше его. Изъ писемъ Чернышевскаго, напечатанныхъ т. Русановымъ, другіе публицисты вывели заключеніе, что Чернышевскій человѣкъ помѣшанный и одержимъ былъ маніей величія. Появились цѣлые томы критикъ на Чернышевскаго, въ которыхъ опровергаются его политико-экономическія полубуржуазныя заблужденія и доказывается, что онъ ниже Маркса и не былъ чистымъ марксистомъ, а только утопическимъ соціалистомъ.
Если вы, г.г., хоть наполовину согласны съ вышеизложеннымъ и будете держаться собственнаго направленія, хотя и не тождественнаго со старымъ "Современникомъ", по будете вести дѣло въ его духѣ и въ согласія съ его основными стремленіями, то я отъ души сочувствую вамъ, желаю полнѣйшаго успѣха, и готовъ по мѣрѣ моихъ старческихъ силъ помогать вамъ своимъ сотрудничествомъ.
М. Антоновичъ.
Отъ редакціи.
Отвѣть нашъ на письмо М. А. Антоновича, почтеннаго ветерана стараго "Современника", понятенъ самъ собою для каждаго, кто далъ себѣ трудъ прочитать пашу вступительную статью. М. А. Антоновичъ но зналъ ея, когда составлялъ свое письмо, мы не предвидѣли, что онъ пришлетъ письмо,-- однако, совпаденіе программъ обозначилось гораздо больше, чѣмъ "на половину", которой согласенъ удовлетвориться уважаемый публицистъ. Подробное разграниченіе спорныхъ областей между его взглядами и нашими излишне: оно выяснится практикой журнала. Къ тому же М. А. Антоновичъ пожелалъ придать настоящему своему выступленію форму "письма въ редакцію", снимающую съ насъ отвѣтственность за разногласіе съ нимъ во второстепенныхъ деталяхъ.
"Современникъ", кн. I, 1911