ОТВЕТ ПАНУ ПАДАЛИЦЕ (по поводу статьи в VII книжке "Основы": "Что об этом думать?" и письма г. Падалицы в X книжке)
Есть же люди, которые притворяются непонимающими, когда это им нужно. Это единственная мысль, посетившая мою голову после прочтения письма г. Падалицы, в октябрьской книжке "Основы". Прием этот вовсе не нов и, сколько нам известно, очень в ходу у иезуитов всех времен и наций, равно как и притворное добродушие, которым г. Падалица старается подсластить свою взволнованную желчь. Отвечать г. Падалице очень трудно, потому что он, посредством вышеупомянутого приема, всегда найдет средство понять не то, что написано, а то, что ему нужно; -- но так как ответ мой может послужить для гласного уяснения кой-каких оспариваемых им фактов и тем, хоть в некоторой степени, способствовать уяснению настоящего состояния Южнорусского края, то я решаюсь отвечать, хотя и убежден, что голос мой для г. Падалицы будет голосом в пустыне. Отвечаю на языке, который я успел изучить лучше нежели украинский. Я упрекал Варшавскую Библиотеку (Biblioteka Warszawska), как утверждает г. Падалица, -- не в том, что она не издала документов, доставленных ей г. Горжковским из Ватиканского архива, а в том, что она поместила самовольные выводы, сделанные из актов, еще не изданных и не проверенных критикою, и в том, что эти голословные выводы имели характер площадной брани, направленной против южнорусской истории и историков, что эта брань была именно ловлею рыбы перед неводом. Имела ли Варшавская Библиотека возможность издать свои акты или нет, -- я ровно ничего об этом не знаю, но, пересматривая вышедшие и повседневно выходящие акты, издаваемые в разных местах России, -- я, действительно, сильно подозреваю Варшавскую Библиотеку в том, что она, не желая их подвергнуть критике, нашла для себя более выгодную роль угнетенной невинности. И в самом деле, смешны ведь становятся эти намеки на будто бы существующие преграды, когда дело идет об истории XVII столетия; ведь не все сознают тождественность свою с отдаленными предками, и не все чувствуют себя лично оскорбленными при открытии истины, касающейся давно минувшей старины. Серьезно ли г. Падалица думает, что Варшавская Библиотека встретила непреодолимые препятствия со стороны лиц, во что бы то ни стало желавших отстоять честь Хмельницкого? Подумайте, г. Падалица -- и вы наверное улыбнетесь, хоть про себя; -- знаю, что публично вы не решитесь искренно в этом сознаться; это было бы несвоевременно (nie na dobie).
О содержании и достоинстве повестей г. Горжковского я ровно ничего не говорил; вы можете найти в статье, подавшей повод к вашему возражению, ясно высказанную мысль, что повести г. Горжковского до нас еще не дошли, следовательно мы об них ничего сказать не можем; -- откуда же вам пришло в голову, что я занимаюсь ловлею рыбы перед неводом, и сужу о повестях, которых не читал? -- стыдно читать одно, а утверждать, будто читали совершенно противное. Недоумеваешь, как вас понимать: прикидываетесь ли вы непонимающим, -- или вы просто неграмотны, или, по крайней мере, не крепки в грамоте. Ведь заметка, сделанная Варшавской Библиотекой (sic. -- Ред. ), будто древнеклассической литературой нельзя доказать тождества шляхты польской с народом украинским, и недоверчивость к сочинениям, писанным иезуитами и издаваемым в типографии De propagandae fidei -- это не оценка повестей г. Горжковского; -- вам стыдно, г. Падалица, притворяться умышленно жертвою такого qui pro quo.
Сочинения Лелевеля, Морачевского, Мацеёвского -- мне известны; я всегда их уважал и теперь уважаю, как заслуженных тружеников науки, добросовестных ученых; но они ведь на Украину высказали взгляд совершенно противоположный Библиотеке Варшавской, пану Горжковскому, вам, г. Падалица, и вообще всем ejusdem generis, теперешним публицистам и журналистам польским. Неужели эти ученые только и трудились в польской литературе для того, чтобы под их, заслуженную трудом, дарованием и добросовестностью, известность прятались всякие шляхетские публицисты, с которыми они не имели да и не имеют ничего общего в своих убеждениях, -- чтобы потом под покровом всеобще принятого авторитета, шляхетские публицисты бросали грязью во все то, что не пляшет по их дудке? Развивайте, господа, мысли, высказанные Лелевелем, Морачевским и Мацеёвским; согласно с их добросовестными выводами поступайте в науке и в жизни, и тогда только ссылайтесь на их авторитет; но пока этого вы не сделали, -- зачем вам надевать напрасно львиную шкуру? -- не мудрено же узнать, кто под нею кроется. Другое дело -- ссылаться на Короновича; -- его Слово польской истории (Słowo dziejów Polskich) -- красноречивый панегирик шляхетству, полнейший свод всех иезуитских силлогизмов, которые так упорно, так долго и с таким полным успехом смиренные отцы проводили, да и теперь еще проводят в шляхетском обществе; на Короновича вы можете не стесняясь ссылаться: similis simili gaudet; но не стращайте нас этим авторитетом: мы имеем основание не верить, что шляхетский порядок был идеалом гражданского и политического устройства, что украинский народ был -- вследствие закона природы -- сбродом разбойников, чернью, достойной кола и розог; будьте уверены, что Коронович не убедит нас своими рассуждениями и софизмами; нас бы убедили (если бы можно было допустить возможность их существования) только доказательства положительные, фактические, представленные людьми вполне сознающими в себе и других нравственное человеческое достоинство. Прошло невозвратно золотое время, когда диалектически хитросплетенные софизмы принимали за научные доказательства ad majorem Dei gloriam.
Сочинения Грондзкого, Рудавского, Твардовского и других историков и публицистов XVII века мне тоже известны; но я не знаю -- к чему вы на них ссылаетесь; что они по большей части говорили правду -- это так; но именно эта, ими высказанная, правда и доказывает всю несостоятельность, всю неправду шляхетского порядка вещей; каждый из них скажет вам с чувством горького упрека, что шляхтичи безжалостно гнетут народ, что они притесняют Козаков, что фанатически преследуют греко-восточную церковь, -- что в пользу шляхетских сословных интересов они жертвуют благом всей республики, и т. п. Если ссылкою на них вы хотите доказать, что среди польского народа были люди, понимающие зло современного им общества и протестовавшие против него, -- то я с этим вполне согласен, -- но только прибавлю, что вы ошибаетесь, считая их представителями тогдашнего польского общества, ибо протест их оказался бессильным, был отвергнут шляхтою, остался гласом вопиющего в пустыне. Если бы их голос снискал какое-нибудь к себе уважение, то, конечно, последовали бы реформы в быту Польской республики, согласные с требованиями, -- между тем как с начала XVII по конец XVIII века, -- мы видим -- общественное состояние идет все к худшему: фанатизм религиозный, сословный эгоизм, неуважение прав личности, порабощение крестьян, самоуправство во всех отраслях общественной жизни, развиваются все более и более... И после этого вы требуете, чтобы мы питали уважение к шляхетской старине, причинившей столько вреда нашему народу из-за нескольких -- правда честных, но фактически бессильных -- личностей. На этот счет мы заметим г. Падалице et C°, что в прошедшем, как и в настоящем, ни под каким видом, ни в силу какой бы то ни было теории, честное, но бессильное слово немногих не в состоянии вознаградить нечестных, но зато фактических неправд всех; что голодным и оскорбленным на деле никто не в состоянии втолковать, что оскорблявшие их нравственно и отнимавшие у них материальные средства к жизни поступали честно, потому что был только сотый человек, не разделявший такого образа мыслей. Вы желаете, г. Падалица, чтобы грустное прошедшее послужило уроком в настоящем -- превосходное желание! -- От вас же и зависит его исполнить: если вы убедились из прошедшего, что католически-шляхетская пропаганда на Руси повела к самой грустной развязке, то откажитесь от этой пропаганды; если вы увидели, что личное и поземельное положение крестьян вызывало постоянное с их стороны противодействие, то обращайтесь с ними погуманнее да наделите их землею; если для вас ясно стало, что полонизация верхних слоев Руси разорвала ее народное единство, но тем не менее не пошла впрок полякам, так уговорите шляхту, живущую на Руси: пусть она старается искренно сделаться снова русскою. Да, г. Падалица! пользуйтесь уроками прошедшего: -- мы наверно от этого не будем в проигрыше. Со своей стороны, мы также не упустим ими воспользоваться: история учит нас, что шляхетский порядок и иезуитизм противны духу нашего народа и вредны для его жизни, что нужно беспрестанно противодействовать им и охранять от них народ всевозможными средствами: мы это сознаем -- и позаботимся, чтобы эта наука не была для нас бесполезною. Вы, г. Падалица, утверждаете, что историю повернуть нельзя, и что в настоящем следует принять иной масштаб при размежевке народностей: -- это так, и поэтому то, что может быть объясняемо в прошедшем духом времени, невежеством и т. п., непростительно в настоящее время. А в настоящее-то время, польская публицистика, на основании не имеющих практического значения исторических данных, решается утверждать, будто на правом берегу Днепра нет Руси, а только сущая Польша. В доказательство того, что это направление -- не моя выдумка, могу вам указать целый ряд журнальных статеек и брошюр польских, вышедших в последнем полугодии, доказывающих, что русской народности нет, что язык русинский есть провинциализм польского, едва от него отличающийся местным выговором и т. п. Полюбопытствуйте, например, заглянуть в любую галицко-польскую газету (Czas, Przegląd, Głos) или прочтите в декабрьской книжке 1861 г. Библиотеки Варшавской статью г. Феликса Жоховского о русинском языке или статью о свято-юрцах, или потрудитесь пересмотреть NoNo 304 -- 310-ый Варшавской Газеты (Gazeta Warszawska), статью Korrespondencja ze Lwowa, или прочтите вышедшую во Львове брошюру г. Генриха Шмидта под заглавием: Несколько беспристрастных слов о Руси (Kilka słow bezstronnych o kwestji Rusińskiej), или брошюру, вышедшую в Париже под заглавием: Семейный Совет (Rada Familijna) и т. д., и тогда скажите по совести -- кажется ли это только мне, или в самом деле польские публицисты хотят доказать, что край между Карпатами и Днепром -- есть край польский?
Вы сомневаетесь, захочет ли наш народ муштроваться по моей команде: -- да кто же вам сказал, что я мечтаю об этом? -- желание заставлять другого плясать по своей дудке -- это давняя привычка польской шляхты. Я могу стараться изучать и заявлять, по мере понимания, нужды народа, степень его развития, его потребности; могу способствовать его образованию, -- но навязывать ему что-нибудь задуманное мною a priori я никогда бы не решился! это манера, которой, еще раз повторю Вам, г. Падалица, до сих пор держались одни шляхтичи. Только у них одних наперед придуман один и единственный, по их мнению, спасительный путь для народа, по которому они, по воле или по неволе, желали бы потащить его; но в том-то и дело, что истинные друзья народа не так должны с ним поступать; они должны сознать все его громадное величие, -- должны сознать, что вести куда бы то ни было народ не в их праве и не в их силе; что их задача -- только помочь народу в образовании, в достижении самосознания, а там он сам себе придумает цели -- вероятно несравненно высшие и разумнейшие, чем бы предложили ему хоть бы мы с вами, г. Падалица. Истинные друзья народа не ломают себе голову над далеким будущим, но если они люди дела и если имеют средства, то стараются о народном просвещении, об улучшении материального быта крестьян, об отыскании лучших средств для достижения той или другой цели; они готовы скорее 100 раз сознаться публично, что ошиблись в своих заключениях о той или другой народной потребности, чем навязывать народу то, в чем он не нуждается, или то, чего он не хочет.
Далее г. Падалица приводит в пользу польского правительства то, что оно не стесняло слова и два раза приглашало Русь к политической унии без всякого насилия. Это справедливо. Я никогда и не думал утверждать, чтобы польская старина не имела светлых сторон; я уверен в том, что действительно в Польше была золотая законная свобода -- не только для шляхтичей; действительно, речь и голос шляхтича, польского ли, русского или литовского, никогда не был стеснен. Действительно, шляхту южнорусскую и литовскую не только польская шляхта пригласила к союзу, но и поделилась с нею своими правами: -- но какая же польза от этого народу, который голоса не имел не только в управлении государственном, не только в сейме, но и в суде, в который его не пускали ни в роли истца, ни в роли ответчика -- защищать свои личные права? Что за польза народу от того, что кто-то куртуазно обращался с его шляхтою, когда именно эта куртуазия и убила его собственную жизнь? Шляхетство ведь было формою, выработанною польскою общественною жизнью; общественное самоуправление -- это постоянная цель, к которой стремился украинский народ. Конечно, для южно-русских бояр выгоднее было принять польский порядок вещей -- и они его приняли -- но вместе с тем изменили и своей народности; опершись на чужой принцип, они почувствовали, что разошлись с жизнью своего народа и -- ополячились: эта тождественность поляка и шляхтича, русина и народного человека и поныне у нас продолжается. Больно, право, смотреть на тщетные усилия нескольких отдельных лиц, которые хотят примирить народные интересы с польскими понятиями: они не находят нигде точки опоры и раньше или позже должны будут отречься от того или другого. Народ ведь всегда оставался верен своей народности, или, правильнее, самому себе; он, оставленный боярами, шаг за шагом отстаивал свое -- и козацкими войнами, и копными судами, и гайдамацкими загонами, и когда наконец -- сбитый с ног, окровавленный, он был запряжен в шляхетский плуг, и тогда его не оставила его вечная думка -- вечное желание реакции против шляхетского принципа, который, в его глазах, является наглою несправедливостью. Вслушайтесь, г. Падалица, в народную речь, в народную песню, пословицу, -- вникните в живую, оригинальную логику любого из бывших ваших крепостных, и вы увидите, насколько верно мнение, выраженное лучшим знатоком украинского народа:
Поки Рось зоветься Россю,
Дніпро в море лл╓ться --
Поти серце укра╖нське