З панським не зживеться.
И потому, г. Падалица, не маните нас шляхетскими вольностями; мы вам скажем, "кожух, може, й теплий, та не на нас шитий" и притом, по духу нашего народа, вполне нам противный. После этого трудно не засмеяться, г. Падалица, над наивностью ваших вопросов: "чем мы теперь вас обижаем, что мы делаем или думаем недоброго для вас"... А вот что, г. Падалица: вы желаете увековечить в Южной Руси шляхетство; вы желаете задавить южнорусскую народность -- и для этого не пренебрегаете никакими средствами; народ хочет поземельной собственности, и по милости вашей не может ее приобресть: вы не могли отказать ему в наделе, но не забыли позаботиться о баснословно высоких ценах выкупа; вы не только сами не способствуете просвещению народа, -- но стараетесь завалить дорогу желающим того -- сплетнями, баснями, ложными доносами. Вы рачительно заботитесь о подавлении всего того, что сколько-нибудь проявляет местную народность: вспомните, г. Падалица, все последствия похорон Шевченка в Каневе, вспомните историю букварей; вспомните все то, чего я, в настоящее время, не могу гласно и подробно высказать, но об чем вы, вероятно, лучше меня знаете -- и тогда повторите свои наивные вопросы, если хватит у вас... смелости.
К какому это народному говору между Вислою и Днепром советуете вы мне прислушиваться? Я его слышу давным-давно и могу вас уверить, г. Падалица, что если в Западной части означенной вами территории он может быть и народный (положительно не смею утверждать), то над Днепром он -- чисто шляхетский. В свою очередь советую вам, г. Падалица, вслушайтесь в гомон хоть бы собственного села, и рассудите добросовестно (хотя бы только про себя), что тут общего с Вислою, и с нашею шляхтою, с здешним шляхетским гомоном? -- "Дуріть себе, та не дуріть світу", да и собственное ваше самообольщение, не знаю, будет ли продолжительно и последует ли за ним приятная для вас развязка? По-моему, вы потратите и силы, и средства, и время на то, чтобы самим себе напевать колыбельную песню, а потом вам самим будет стыдно, когда останетесь позади жизни народа, недавно еще вышедшего из-под вашей опеки...
Верный шляхетской тактике, вы, в своем письме, выдвигаете намек о Колиивщине. Но вы сами, г. Падалица, знаете, что это ложь: сколько же раз изустно и письменно сказано, и на деле доказано вам было, что единственное оружие, которое мы желаем доставить нашему народу, это не нож, не коса -- а совесть и наука. Стыдно же вам притворяться неслышащим и непонимающим; еще стыднее пользоваться таким оружием, как панический страх ваших собратий, да официальные его последствия. Что касается исторического значения Гонты и Зализняка, -- правда, мы гордимся ими, как народными представителями своего времени, потому что они такими были действительно; не мы же виноваты в том, что шляхта держала народ в невежестве, оскорбляла и обижала его повседневно в нравственном и материальном отношениях и потом дорого за это поплатилась; в вашей власти отстранить причины, пережившие, к несчастью, реакцию, а мы именно потому, что не желали бы никогда ее повторения, и хотим позаботиться о распространении просвещения в народе. Мы уверены, что в таком случае выйдет реакция иного рода, что спор решится совестью и наукою, и Гонта нашего времени будет вооружен уже пером или красноречием. -- Вы же, притворяясь, что этого поворота не понимаете, все-таки хватаетесь перед публикой за горло -- оставьте эту гнусную комедию.
Вы утверждаете, что я ломаю стулья из-за мнения о Богдане Хмельницком, не согласного с моим мнением: -- опять притворство, опять умышленное непонимание! -- Да имейте вы себе какое вам угодно мнение о Хмельницком, или о какой угодно другой исторической личности, -- только доказывайте свое мнение научно, добросовестно, а не голословно, ругней, потому что всегда найдете людей, которые будут вас упрекать в этом, не ломая стульев, по вашему сравнению, а высказывая лишь простую истину: что бездоказательная брань порочит только ее автора и выказывает его нравственную несостоятельность.
Насчет актов Киевской Комиссии мне нечего вам сказать после ее собственного ответа, помещенного в октябрьской книжке Основы. -- Вы утверждаете, что Комиссия выбирает умышленно только те акты, которые не подходят под идеал, созданный вами о прошедшем Польской республики: -- да откуда же вы знаете, что в книгах Главного Архива есть другие акты? Хотя я недавно занимаюсь в Архиве, но могу вас уверить, что вы ошибаетесь. Конечно, польская шляхта имела свои светлые стороны, но эти стороны она успела проявить только в своей публичной, политической деятельности, -- во внутренней же жизни она высокой нравственности не предъявляла: -- она постоянно притесняла крестьян, гнала Козаков, преследовала греко-восточное вероисповедание, самоуправничала по отношению друг к другу, а тем более по отношению к людям простого звания и т. д. Жалобы, иски, следствия, протесты и т. д. по поводу этих проявлений вносились в гродские и земские книги: -- каким же образом вы требуете от Комиссии, издающей следы всех этих дел, чтобы она вам доставила материалы для апотеозы шляхты, да еще по вашему, a priori поставленному идеалу? -- Но вы все-таки не верите, вы все-таки подозреваете, что от вас Комиссия прячет какие-то шляхетские клейноды? -- Так зачем же кто-нибудь из польских писателей -- хотя бы г. Падалица, вместо того, чтобы писать притчи о кислицах, не возьметесь отыскивать да издавать этих клейнодов? Ведь Комиссия открывает всякому свободный доступ в Архив; мало того, она два года назад приглашала, во время выборов, дворянство Киевской губернии составить из среды себя другую комиссию, которая бы параллельно с нею вела свои труды. Г. Иванишев составил было даже проект этой комиссии, который и предложил дворянству -- но что же? заняться дельным научным трудом не хочется? или может быть страшно убедиться на деле в несостоятельности собственных упреков? Конечно, легче поднимать в журналах ложные обвинения, голословные клеветы, легче писать остроумные притчи о садовниках да заподозревать чужой долговременный и добросовестный труд, особенно перед малосведущей и легковерной публикой. Но будьте уверены, г. Падалица, что из людей, сколько-нибудь понимающих дело, никто вам не поверит до тех пор, пока вы, или кто-нибудь из ваших сотрудников, не укажет, какие именно акты Комиссия умышленно перед вами скрывает. Потрудитесь, г. Падалица, представить хотя бы несколько ссылок: все же возражения ваши будут тогда серьезнее; даже в таком случае, когда ваши ссылки окажутся ложными, подобно тем, которые вы представили в полемике с г. Костомаровым, где вы ссылались на небывалые статьи Статута Литовского и Volumina Legum; а то голословные притчи ровно ничего не доказывают: "Воду вари, вода й буде", говорит пословица.
Не знаю, к какому десятку людей угодно вам было причислить меня при этом случае, но смею вас уверить, что я не принадлежу ни к тому, который потворствует клевете, потому только, что она высказана самонадеянно и бесстыдно, ни к тому, который боится вступиться за истину, угождая мнению окружающих его людей. После сказанного, г. Падалица, предоставлю вам искать себе судей, хоть бы они были, по вашему желанию, и из цыган.
Вы вступаетесь за г. Горжковского -- превосходно. Но что мне за дело до того, был ли он с вами дружен, или нет? Ходил ли он пешком или ездил верхом? Покупал ли он бумаги на торжках, или отыскивал их на чердаках -- я ему всего этого не ставлю в вину. А вы в моем обвинении г. Горжковского слона-то и не приметили -- я ведь предал гласности следующие факты: 1) что г. Горжковский похищал книги и рукописи в библиотеках и архивах, в которых ему позволяли заниматься. Вот, например, расспросили бы вы, почему никого из посторонних лиц не пускают в черниговскую семинарскую библиотеку, с того времени, как в ней побывал г. Горжковский? Да впрочем, если вы с ним жили дружно, так он вам вероятно рассказывал свои подвиги, потому что он ими имел обыкновение хвалиться, как делом высокопатриотическим. 2) Я обвинял г. Горжковского в том, что он не издал сам ничего из собранных им материалов и что упрятал их неизвестно куда, не дозволяя таким образом другим их разрабатывать. И потому вам, г. Падалица, если вы хотите отстоять добросовестность г. Горжковского, следует: 1) доказать, что он чужих книг не похищал, 2) указать на изданные г. Горжковским материалы, 3) объяснить, где находится его собрание и насколько оно доступно публике. Пока вы этих условий не выполните -- клянитесь сколько вам угодно в пользу его честности, умиляйтесь самым аркадским образом над его частными добродетелями и т. п. -- все-таки мои обличения останутся в полной силе и вы их не опровергнете.
Вы возражаете далее, что если г. Горжковский поступил в духовное звание, так в том греха нет; -- но я ведь упрекал его не духовным званием, а в том, что он поступил в иезуиты. Неужели для вас, г. Падалица, слово иезуит требует комментариев? Разве вы не знаете, какие плоды принесла их деятельность всей Европе? Разве вы считаете ее благотворной для Польши? Разве думаете, что мы не знаем, сколько зла этот орден принес нашей родине? Или может быть вы полагаете, что иезуиты в настоящее время сделались из волков овцами? Стыдно вам притворяться, г. Падалица, и доходить до такого юродства, будто бы вы в самом деле и не слыхали ничего об ордене Лойолы и думаете, что иезуит -и всякий другой священник -- это все равно? Или может быть вы, по следам Польской Газеты (Gazeta Polska), захотите доказывать, что иезуитов в настоящее время нет, что это миф, темное предание глубокой старины, название направления, а не известной корпорации и т. п. Но предупреждаю вас -- это путь скользкий; ведь вы должно быть знаете или догадываетесь, что я в состоянии рассказать вам кой-какие происки и анекдоты, от которых, если и удерживаюсь в настоящее время, так делаю это наверно не из уважения к смиренным отцам, а только потому, что слишком дорожу собственным человеческим достоинством и желаю избегнуть вмешательства лишнего судии в нашу полемику,
Вы утверждаете, что "Польская Газета" по ошибке настойчиво повторяла свои намеки на Унию; я сначала то же сам думал, но объясните, как это так случилось, что она не захотела поправить своей ошибки, когда ее об этом просили, а напротив того, отвечала более чем двусмысленно?