По отношению к внутреннему строю Великого княжества, по крайней мере в вопросе о происхождении и распределении верховной власти, Ольгерд является проводником политических понятий, выработанных русским средневековым обществом. Политические начала, которыми руководились потомки Владимира Св. при распределении между собой верховной власти, Ольгерд стремится всецело применить к роду Гедымина; в силу этих начал право княжения признавалось только исключительно за членами одного княжеского рода, но все члены этого рода имели право на княжение, на долю в русской земле — все они княжили в своих уделах как самостоятельные владетели, но признавали над собой главенство великого князя, подчиняясь ему как старшему члену рода, на основании нравственного семейного принципа; понятиями этими Ольгерд руководился по отношению к своей семье: по мере того как в распоряжение его поступают русские области, он распределяет их между братьями, сыновьями и племянниками; Полоцк, Брянск, Трубчевск, Киев он раздает сыновьям: Андрею, Дмитрию-Корибуту, другому Дмитрию, трубчевскому, и Владимиру; смещенного из Вильна брата Явнутия он немедленно наделяет новым княжением — Заславлем-Литовским; Подольскую землю дает в удел четырем племянникам — Кориятовичам, Волынь предоставляет брату Любарту и т. п. Вместе с тем Ольгерд не допускает мысли о возможности вокняжения где бы то ни было лица, не принадлежавшего к княжескому роду; он отрицает народный выбор как источник власти и в этом отношении совершенно расходится с понятиями, развившимися среди литовского племени, к которому потому и не лежит его сердце. Раз, в начале своего княжения, Ольгерд резко столкнулся с воззрениями литовцев на верховную власть и при этом он пожертвовал политическими интересами своего государства в пользу тех государственных понятий, которые были им усвоены из русской жизни; факт этот носит на себе характер вполне принципиального недоразумения, так как он произошел на территории, не принадлежавшей Великому княжеству Литовскому и потому не задевал интересов великого князя. Указанное дело возникло в первый год княжения Ольгерда по поводу вмешательства его в ливонские дела. В 1343 году, во время передачи ордену Эстонии датскими властями, эсты, давно тяготившиеся иноземным господством, воспользовались неопределенным положением страны во время перехода из одних рук в другие и произвели страшное восстание, которое вскоре охватило всю Эстландию и остров Эзель; восстание это распространилось и в Летыголе, где ливы и латыши восстали также против дворян и духовенства: в течение нескольких дней перебито было до 18 000 духовных, дворян и колонистов немецких и датских; немногие только успели бежать под защиту укреплений и датского гарнизона в город Ревель. Очистив страну от иноземцев, инсургенты выбрали из среды своей князей. Один такой князь выбран был на Эзеле и принялся строить укрепления для защиты своего острова; другой во главе большого ополчения осадил Ревель; третий принял начальство над восставшими латышами. С большим трудом, благодаря помощи, полученной от прусских крестоносцев, ливонский магистр Бурхард фон Дрейлевен успел усмирить восстание в Эстландии и покорить прилегающие к ней острова; между тем, в 1345 году в Ливонию вступило сильное литовское войско под начальством Ольгерда. Литовцы взяли сильную пограничную крепость Тервете, сожгли Митаву, Неймюль и предместья Риги и, страшно опустошая страну, направились к северу от этого города в округ Сегевольд. Здесь в лагерь Ольгерда явился князь, избранный латышами, и заявил, что он готов оказать литовцам деятельную помощь для покорения всей страны. «Что же вы сделаете с магистром?» — спросил Ольгерд. — «...Мы решились навсегда изгнать его и всех немцев», — ответил латыш. — «Не тебе, холоп, княжить в этой стране!» — вскричал Ольгерд; он приказал схватить доверчивого латыша и отрубить ему голову перед стенами замка Сегевольда; затем, собрав богатую добычу, возвратился домой, предоставив латышей на произвол судьбы.

Таким образом, ввиду факта, немыслимого по понятиям Ольгерда — вокняжения холопа, который стремился сместить государя, законного, по мнению Ольгерда, хотя и враждебного ему, великий князь литовский оттолкнул от себя народную силу, готовую подчиниться его руководству и признать над собой его верховную власть, и, вместе с тем, оказать значительную поддержку в борьбе с сильнейшим врагом Литовского государства.

Нам известен другой случай столкновения Ольгерда с литовским народным началом, по случаю убиения в Вильне францисканских монахов; Ольгерд отнесся к литовцам и в этом случае с нерасположением и строгостью, доходившей до жестокости: такое недружелюбное настроение Ольгерда по отношению к литовской народности должно было вызвать в ней сильную реакцию, или, по меньшей мере, затруднить возможность свободно располагать литовскими силами для внешней борьбы; тем не менее реакция в княжение Ольгерда не вспыхнула и мы не находим даже следа раздора между двумя народностями, населявшими Великое княжество, благодаря тому обстоятельству, что литовцы имели своего представителя и непосредственного правителя в лице Кейстута, поддерживавшего в литовских землях авторитет великого князя и, вместе с тем, сдерживавшего недружелюбное его настроение по отношению к литовцам.

Насколько Ольгерд чужд был коренной Литве и Жмуди, настолько Кейстут связан был неразрывно с этими странами и всецело предан их интересам. Всю жизнь провел он на рубеже литовских земель, отражая с неисчерпаемой энергией в течение полустолетия постоянно возраставший напор немцев на его родину. В Кейстуте крестоносцы встретили непреодолимую преграду для своих завоевательных стремлений, и в борьбе с ним истратили силы и потеряли время самого большого развития могущества ордена[61].

Неудивительно потому, что в Литве и Жмуди Кейстут, как непреклонный борец за независимость страны, пользовался безграничным авторитетом и популярностью. Притом с населением этих стран он связан был и нравственными, и семейными узами. Жена Кейстута, Бирута, имя которой сохранилось в народной памяти и перешло в народные песни и легенды, была дочь знатного жмудина Видимунта; она, по словам народного предания, до замужества занимала в Полонге должт ность вайделотки (жрицы) у неугасаемого огня, горевшего в честь литовских богов. Сам Кейстут до конца жизни оставался верен вере отцов; он был последний литовский князь, похороны которого совершены были по языческому обряду. Когда, под конец жизни, у него возникла распря с племянником Ягайлом, то жмудины приняли его сторону вследствие уверенности в том, что он не изменит народному культу[62]. Несколько раз христианские владетели пытались обратить Кейстута в христианство, предлагая ему весьма выгодные политические условия; два раза Кейстут вступал в переговоры по этому поводу; но оба раза он, очевидно, придавал этим переговорам только значение дипломатической стратагемы, серьезно не помышляя о крещении. Первый раз в переговоры такого рода Кейстут вступил с польским королем Казимиром. В 1349 году последний с сильным войском занял Волынь и угрожал Берестейскому уделу Кейстута; между ними начались переговоры, причем Кейстут принужден был подать надежду на возможность своего обращения в христианство. Об этом обстоятельстве Казимир поспешил известить папу Климента VI. Папа немедленно изготовил три буллы: на имя Казимира, Кейстута и Гнезненского архиепископа; он благодарил польского короля за его миссионерскую деятельность, поздравлял Кейстута с намерением вступить в лоно христианской церкви, обещал возвести его в королевское достоинство немедленно после принятия крещения и предписывал архиепископу отправить миссионеров и священников в Литву. Таким образом, война склонялась к мирному решению, с выгодой как для пропаганды христианства, так и для Польши, ибо Казимир рассчитывал, что Кейстут, получив королевский венец, отложится от Ольгерда и, таким образом, разделит и ослабит Литовское государство.

Между тем, пока велась переписка с папою, польский король, не ожидая окончательного исхода дела, распустил войско и возвратился домой. Этого обстоятельства собственно и выжидал Кейстут; он тотчас прекратил переговоры и, в союзе с Любартом, вытеснил польские гарнизоны из замков Волынской, Холмской и Белзской земель, ворвался в землю Львовскую и опустошил польские пограничные области: Сендомирскую, Радомскую и Луковскую; конечно, о крещении Кейстута теперь не было и речи, и даже, когда во время этой войны он попал в плен к полякам и принужден был подтвердить присягой условия предложенного ему перемирия, то эту присягу он произнес, в присутствии польского и венгерского королей, по языческому обряду на трепещущем трупе убитого быка.

Девять лет спустя мы встречаем вновь известие о переговорах, имевших целью обращение в христианство Кейстута. В 1355 году папа Иннокентий VI возобновил дело о крещении Литвы; он отправил послания к венгерскому королю Людовику, к герцогам Владиславу Опольскому и Земовиту Мазовецкому, приглашая их принять участие и посредничество в деле обращения литовцев и извещая их, что он вошел уже по этому делу в непосредственные сношения с Ольгердом и его братьями. В течение трех последовавших за этим лет нам не известен дальнейший ход этих переговоров, но в 1358 году источники опять сообщают о них сведения; в этом году какой-то рыцарь Пляуен, которого крестоносцы упрекали в отступничестве от своего ордена, явился при дворе императора Карла IV в качестве литовского агента; он уверял императора в готовности литовских князей принять крещение при его посредничестве; известия эти подтверждены были Кейстутом, явившимся лично к императорскому двору в Нюрнберг. Император, «чрезмерно доверчивый», по замечанию орденского летописца, нарядил немедленно в Литву торжественное посольство под начальством Эрнеста, архиепископа Пражского; посольство побывало в Литве и возвратилось с известием, что в следующем году литовские князья явятся во Вроцлав для принятия крещения. В определенный срок император ожидал их в указанном городе, но князья не приехали; они прислали императору послание, в котором излагали условия своего обращения в христианство; они требовали, чтобы император приказал предварительно ордену возвратить Литве все области, лежавшие между Мазовией, устьем Прегеля, морем и Двиною, т. е. желали возврата почти всех земель, входивших в состав владений крестоносцев: восточной Пруссии, Курляндии и значительной части Лифляндии. Сверх того, они требовали, чтобы орден переселен был в степи, отделявшие Русь от Золотой Орды, для того, чтобы он мог действительно защищать христиан от неверных, и чтобы крестоносцы предварительно признали право владения литовских князей во всех русских областях. Конечно, требования эти были неосуществимы. Император заявил литовскому посольству, что он не вправе отнимать у ордена земли, доставшиеся ему по праву завоевания; тогда литовцы объявили от имени своего великого князя, что «христиане, очевидно, заботятся не об их вере, как притворно заявляют, а о корысти, и что потому литовцы предпочитают оставаться в язычестве». На том прекратились переговоры и император поспешно оставил Вроцлав. «Литовские князья еще раз обманули императора и орден, — замечает немецкий историк, — для того, чтобы выиграть время, необходимое им для отдыха».

Последняя попытка, направленная к обращению Кейстута и его братии, предпринята была папою Григорием XI. в 1373 году; но послание его к литовским князьям оставлено было, по-видимому, последними без ответа.

Оставаясь верным языческому культу, Кейстут, тем не менее, находясь в постоянном столкновении с западным миром, усвоил себе многие бытовые привычки, приемы и воззрения из понятий западного рыцарства. Крестоносцы, с которыми Кейстут находился постоянно во враждебных отношениях, признают в нем качества образцового христианского рыцаря, одна из древнейших хроник ордена сообщает следующую характеристику этого князя: «Кейстут был муж воинственный и правдивый. Когда он задумывал набег на Пруссию, то всегда извещал об этом предварительно маршала ордена и наверно потом являлся. Если он заключал мир с магистром, то соблюдал его крепко. Если он считал кого-либо из братии нашей человеком храбрым и мужественным, то оказывал ему много любви и чести». Такие же качества признавали за Кейстутом и поляки. Длугош, вообще нерасположенный в пользу Гедыминовичей, характеризует его однако следующими словами: «Кейстут, хотя язычник, был муж доблестный; среди всех сыновей Гедымина он отличался благоразумием и находчивостью, и, что более всего делает ему чести, он был образован, человеколюбив и правдив в словах». Представляя редкое исключение среди грубых средневековых нравов, этот рыцарь-язычник превосходил многих современных ему рыцарей-христиан гуманностью, человеколюбием, мягкосердием, отвращением к жестоким поступкам. В подтверждение этих качеств свидетельствуют многочисленные факты, сообщенные немецкими хрониками: так, он употребляет все свое влияние, чтобы спасти от смерти приговоренного литовцами к сожжению на костре взятого ими в плен Иоганна Сурбаха, коменданта замка Экерсбурга, прославившегося жестоким обращением с литовцами. Потом, проезжая по полю сражения, он заявляет крайнее негодование при виде трупов, изуродованных победителями. Несмотря на гордое сознание своего достоинства, Кейстут снисходит до униженной просьбы по отношению к маршалу ордена, желая спасти от смерти литовский гарнизон, осажденный в замке Готтесвердер, который крестоносцы успели поджечь. Немецкие рыцари среди борьбы с Кейстутом как бы вступают с ним в соревнование относительно превосходства рыцарской доблести и нередко оказываются побежденными в этом состязании; вообще между обеими сторонами существуют отношения, исполненные самой изысканной рыцарской куртуазии; вот несколько тому примеров. В 1352 году один из смоленских князей осадил немецкий замок Лабиау; приступ был отбит и крестоносцы, оттиснув смолян к реке, Заставили их переправляться вплавь; сам князь, попав на глубокое место реки, стал потопать; тогда комендант замка Геннинг фон Шиндекопф бросился ему на помощь: он выхватил князя из пучины, счастливо вытащил на берег и, не задерживая в плену, отпустил домой; все это сделано было в виде любезности для Кейстута, которому смоленский князь приходился племянником. В 1362 году, во время осады Ковна крестоносцами, Кейстут явился на выручку крепости, но не был В состоянии оказать ей существенной помощи. Он потребовал свидания у магистра, и стал намекать ему, что нападение на Ковно было предпринято не по-рыцарски, без извещения Кейстута; тогда магистр предложил свободный путь в крепость князю, в случае, если он пожелает лично принять начальство над гарнизоном[63].

В 1366 году между Кейстутом и маршалом ордена условлено было свидание в городе Инстербурге; Кейстут отправился на это свидание и вошел уже в пределы Пруссии. Между тем крестоносцы поместили сильный отряд войска в замке Тамове, лежавшем между Инстербургом и литовской границей, что, вероятно, составляло нарушение условий, гарантировавших безопасность свидания. В стан Кейстута, находившийся уже вблизи Инстербурга, внезапно вбежал зубр, раненный стрелой; тогда князь, обладавший опытностью и чуткостью партизана, сказал окружавшим его: «в той стороне, откуда прибежал зубр, находятся, наверно, вооруженные люди»; немедленно весь отряд Кейстута сел на коней и поскакал к Тамову, здесь он захватил врасплох засаду крестоносцев; рыцари, обедавшие в замке, едва успели поднять цепной мост, но солдаты, находившиеся вне укреплений, были перебиты литовцами и все лошади отряда захвачены. Из Тамова Кейстут направился прямо на свидание в Инстербург, где ему была приготовлена торжественная встреча: вдруг один из командоров заметил, что князь и его свита сидят на лошадях, принадлежавших его собственному отряду, и вскричал в изумлении: «Этого я никогда не ожидал!» На это Кейстут ответил с иронией: «Что делать, таковы теперь стали времена и нравы».