Несмотря однако на погибель Мендовга, основанное им государство успело уже достаточно окрепнуть для того, чтобы не разложиться среди междоусобий, возникших после его смерти. Заговорщики, тяготившиеся самовластием Мендовга и убившие его за стремление к самодержавию, спешат, немедленно после его смерти, занять созданное им положение главы обширного Литовско-Русского государства[14].

Между убийцами Мендовга возникает упорная борьба, в которой интерес охранения самостоятельности областей, отдельных округов и земель отступает все более и более на второй план, главное же место занимает борьба областных представителей за великокняжеский стол. Среди этой личной борьбы ясно выделяется борьба двух народных начал за преобладание в государстве, и на этот антагонизм национальный опираются поочередно соискатели великокняжеского стола.

После убиения Мендовга, в среде заговорщиков образовались две партии с характером такой народной противоположности. Во главе одной стоял Тройнат, представитель Жмуди, области, составлявшей до половины XV столетия главный оплот литовского народного начала; во главе другой — полоцкий князь Товтивил, давно уже принявший крещение, обрусевший и опиравшийся на связи с Новгородом и Псковом. Партии эти становятся во враждебное друг к другу отношение из-за дележа Мендовгового наследства[15]. Преданный одним из полоцких бояр, Товтивил был убит Тройнатом, и сын его должен был бежать из Полоцка в Новгород; Тройнат вокняжился в Великом княжестве Литовском и «Литва посадиша в Полоцку своего князя».

Но подавлением Полоцка литовская партия не достигла окончательной победы над русской; вместо Товтивила во главе ее становится новый поборник ее интересов, более сильный и предприимчивый — это был старший из сыновей Мендовга — Войшелк. Князь этот, одаренный порывистым, неукротимым характером, предан был всецело интересам русской народности, культурному влиянию которой он подчинился со всей страстностью убежденного неофита, с пылкостью дикаря, впервые уразумевшего начала цивилизации. Еще в начале княжения отца Войшелк управлял от его имени Новогродком-Литовским и тянувшею к этому городу Черною Русью; в то время он стал известен современникам страшной жестокостью, с которой преследовал противников политических планов Мендовга. Во время погрома, постигшего Мендовга в 1255 году, Войшелк вошел в сношения с Даниилом Романовичем и, находясь в необходимости снискать мир какой бы то ни было ценой, он должен был уступить свой Новогродский удел Роману Даниловичу и сам переехал в Холм, вероятно, в качестве заложника. Здесь он познакомился с лучшим развитием тогдашней русской жизни и сблизился e лучшими ее представителями. Обращенный в христианство поучениями Григория, игумена Полонинского, «иже бысть человек свят, якого же не бысть перед ним, и ни по нем не будет», Войшелк принял новую веру не как политическую необходимую меру, но с глубоким убеждением и со всей пылкостью и страстностью своей натуры; не удовлетворившись крещением, он постригся в монахи и мечтал о том, чтобы посвятить себя вполне аскетической жизни на Афоне. Возвратившись в отечество, он основал монастырь на берегах Немана и, несмотря на укоры отца, казалось, предался исключительно исполнению религиозных обязанностей. После смерти Мендовга Войшелк бежал в Пинск и здесь оставался безучастным зрителем событий, происходивших в Литве до смерти Товтивила. Но, когда литовско-языческая партия в лице Тройната восторжествовала, Войшелк поднялся на защиту русской народности, с которой связан был неразрывно христианством. В 1265 г., оставив «ризу» монашескую, Войшелк, с помощью пинских князей, пошел на Новогродок и овладел им без сопротивления, затем, призвав на помощь Шварна Даниловича, он начал кровавую расправу с представителями литовской партии. Тройнат погиб от руки подосланных убийц, разные литовские области заняты были русскими дружинами и враги великокняжеской власти и русско-христианского государственного начала подверглись казням. Многие должны были бежать навсегда из отечества, в том числе один из убийц Мендовга — Довмонт, князь Нальщанский, прославившийся впоследствии во Пскове[16]. Желая упрочить господство русского культурного начала в Великом княжестве Литовском, Войшелк решился ввести это княжество в состав галицко-русских владений: он назвал себя сыном Василька Романовича Волынского и, в свою очередь, усыновил Шварна Даниловича; последнему он передал княжение и возвратился в монастырь, «плачася грехов своих».

Установленное таким образом преобладание в Литве русского элемента было еще не окончательно. Литовская народность, временно подавленная, не располагала отказаться от своих притязаний на господство и должна была заявить эти притязания при первой возможности. Возможность такая представилась в 1267 — 1268 годах вследствие почти одновременно случившейся смерти и Войшелка, убитого Львом Даниловичем, и Шварна Даниловича. Несогласия, возникшие в галицкой княжеской семье, не дозволили представителям ее с достаточной силой поддержать права свои на Литовское княжение, и великокняжеский стол заняли представители враждебного им начала. После смерти Шварна Даниловича в течение с лишком двадцати лет в Великом княжестве Литовском преобладает литовское начало. Вследствие устранения Литвы от русской жизни летописи сообщают нам мало подробностей об этом периоде времени. Из разрозненных летописных сказаний мы можем однако заключить, что Великое княжество Литовское потеряло в это время в значительной степени ту внешнюю силу и внутреннюю связь, которые оно успело приобрести при Мендовге и его ближайших наследниках. Представители литовского народа пытались опереться исключительно на свои национальные начала: язычество и обособленность отдельных земель; они упорно отбивались от единения с христианской Русью и, таким образом, лишились поддержки того элемента, который мог им оказать единственную возможную помощь для спасения самостоятельности их собственного племени.

Во внутреннем быту Великого княжества Литовского мы замечаем в это время стремление областей к обособлению и приобретению многими из них независимости по отношению к власти великого князя. Так, в Полоцке и Витебске утвердился литовский князь Эрден[17], не признававший над собой власти великого князя; в 1264 г. он заключил с Ливонским орденом и городом Ригой трактат от имени своего и своих княжеств Полоцка и Витебска, не упомянув в нем вовсе о великом князе литовском.

Из рассказа летописи о столкновении Эрдена со Псковом в 1266 г. явствует, что земли Полоцкая и Витебская распадались тогда на многие мелкие уделы, в которых вокняжились литовские вожди, признавшие над собой верховную власть полоцкого князя Эрдена, а не новогродок-литовского великого князя[18]. Признаки такого же обособления и независимости мы встречаем и в некоторых коренных литовских землях; так, находим под 1289 годом известие о самостоятельном князе в части собственной Литвы — Буркивиде, заключившем договор с волынским князем Мстиславом Даниловичем, которому он в залог мира уступил свой город Волковыск. Участвовавший в заключении этого договора жмудский князь Бутегайде вел в то время войну с Ливонским орденом, и магистр считал его самостоятельным царем (rex) Жмуди.

Таким образом, количество земель, подчинявшихся великому князю, жившему в Новогродке-Литовском, значительно уменьшилось. Княжеством этим владел, по свидетельству Ипатьевской летописи, князь Тройден (1270 — 1282), ревностно преданный язычеству и народным литовским началам; все время его княжения прошло в беспрестанной, упорной, но неудачной борьбе с иноплеменниками из-за этих интересов. С одной стороны, Тройден стремился отклонить притязания галицко-волынских князей на Великое княжество Литовское, отражал успешно их походы и ограждал границы своих земель со стороны Волыни поселением в русских пограничных городах колонистов прусско-литовского племени. С другой стороны, он поставлен был в необходимость защищать сопредельные с Литвой народы литовского племени от натиска иноплеменников и, несмотря на крайние усилия, на удачные походы и победоносные битвы, не в состоянии был защитить ни одного из них. То литовское начало, во имя которого действовал Тройден, внесло с собой в строй Великого княжества предания о такой разрозненности областной, которая и не дозволила великому князю располагать достаточными для борьбы силами. Действительно, в рассматриваемый промежуток времени, последовавший за смертью Шварна Даниловича, один литовский народ за другим окончательно падает в борьбе с иноплеменниками, которые вновь приближаются со всех сторон к пределам Жмуди и Литвы. Так, Ливонский орден, несмотря на несколько чувствительных поражений, нанесенных ему литовцами, успел подчинить себе Жемгалу. Прусские крестоносцы подавили окончательно восстания пруссов, и принудили их или подчиниться безусловно власти ордена, или бежать из отечества в Литву.

Наконец, польские князья, несмотря на опустошительные набеги литовцев на Польшу и Мазовию, овладели той частью ятвяжской земли, которая не была раньше покорена волынскими князьями и «ятвягом зде бысть остатняя погибель» (1281).

Таким образом, опасность, отвращенная на время Мендовгом, опять стала угрожать Великому княжеству Литовскому. Представители его должны были сознать, что для спасения своей родины им необходимо отказаться от исключительного преобладания национальных литовских начал и что они могут извлечь новые силы для борьбы, только обратившись за помощью к Руси, как вошедшей уже в состав Великого княжества Литовского, так и сопредельной с ним. Это историческое призвание выполнил новый род литовских владетелей, вокняжившийся в исходе XIII столетия, в лице Витеня и наследника его Гедымина.