Конечно, известия эти, даже в таком упрощенном виде, не могут быть сочтены достоверными в подробностях и заслуживают только внимания, как свидетельство позднего предания, указывающее на то, что в половине XIII столетия случилось общее движение многих литовских вождей на Русь с целью территориального захвата. Этот общий вывод подтверждается некоторыми, более достоверными, хотя отрывочными свидетельствами русских летописей. Так, по словам Ипатьевской летописи, Пинск был защищен в 1246 году от нападения литовского вождя Айшвна Рушковича только благодаря помощи Даниила и Василька Романовичей; в следующем же году, другой литвин — Лугвений, появился опять в Пинской области; из рассказа летописи о его нападении можно догадываться, что ему помогал пинский князь Михаил и с недоброжелательством встретил рать галицкого князя[8]. По сведениям двух других летописей, в 1239 году неизвестный по имени литвин княжил в Смоленске, откуда изгнан был Ярославом Всеволодовичем[9]. Проезжавший в то время (1245) из Волыни в Киев Плано-Карпини утверждает, что на пути он находился в постоянной опасности от литовцев, «которые часто нападают на Русскую землю, особенно в тех местах, через которые мы должны были проезжать».

Факт окончательного образования Литовского княжества на русской территории мы можем констатировать по достоверным источникам только со времени основания в Новогродке-Литовском, в так называемой Черной Руси, княжения, представителем которого является литовский князь Мендовг, сын Рынгольта. Литовские предания приписывают основание этого владения еще отцу Мендовга — Рынгольту, сыну Альгимунта, владетелю Керновской волости в собственной Литве; по их словам, Рынгольт овладел Новогродком вследствие победы, одержанной им над друцким князем Дмитрием и его союзниками. Не находя возможности проверить это сказание более достоверными свидетельствами, мы можем только указать как на положительный факт, на то, что Мендовг уже имел в своем распоряжении значительные силы в 1235 году: в это время Даниил Романович Галицкий искал с ним союза против Конрада Мазовецкого. Из дальнейших летописных известий мы узнаем, что Мендовг, не ограничиваясь владением Новогродским, стремился соединить под своей властью многочисленные уделы всей Кривичской земли и создать из них обширное Литовско-Русское государство. Из рассказа Ипатьевской летописи о походе Даниила на Мендовга в 1252 — 1253 годах, видно, что к Новогродскому княжению принадлежали тогда города: Волковыск, Слоним, Здитов и Гродно и что пинские князья признавали над собой верховную власть Мендовга. Еще раньше племянники Мендовга, под его руководством, утвердились в Полоцке, Витебске и в земле Смоленской.

Расширяя границы своих владений на Руси с помощью литовского ополчения из своего Керновского удела, Мендовг приобретал в покоренных им русских землях новые силы, которые давали ему возможность и продолжать дальнейшие завоевания на Руси, и поставить в зависимое от себя положение других, соседних с его владениями, мелких литовских родоначальников; группируя таким образом силы, князь Кернова и Новогродка-Литовского посредством Литвы удерживал и приобретал русские земли и, опираясь на ополчения своих русских областей, подчинял себе разрозненные мелкие литовские владения[10].

Слагавшиеся таким образом отношения в возникавшем государстве сразу противопоставляли в его внутреннем быту два народные начала, послужившие для его образования. Отношения эти, естественно, были таковы, что, по меньшей мере, в начале возникновения Литовско-Русского государства невозможно было ожидать быстрого их сближения и вполне солидарного отношения друг к другу.

Действительно, уже в княжение Мендовга собранные им земли проявляют значительную силу сопротивления объединительным государственным стремлениям; реакция вспыхивает на всем пространстве подчинившихся ему земель и поддерживается в равной мере недовольством как Литвы, так и Руси. Русские области стремятся к обособлению, и стремление это находит поддержку в личных честолюбивых побуждениях литовских князей, управлявших под рукой Мендовга русскими областями; с другой стороны, мелкие вожди в Литве, в Жмуди, в земле ятвягов смотрят недоброжелательно на усиление керново-новогродского князя, на угрожающую им потерю власти и самостоятельности вследствие развития его могущества, и поддерживают стремление врозь русских земель. Внутренняя реакция находит притом сильную поддержку в представителях соседних государств, желавших предупредить образование нового государства в той территории, на завладение которой по частям они питали надежду. Магистры Ливонского ордена, галицко-владимирские, польские и мазовецкие князья спешат воспротивиться образованию Литовско-Русского государства. В борьбе с этими препятствиями, внутренними и внешними, исчерпал свою неутомимую энергию и погиб Мендовг; но он первый проложил исторический путь к образованию Литовского государства, следуя по которому, Гедимин и его наследники спасли самобытность литовского племени и доставили государственный центр для разрозненных западнорусских областей.

Почин реакции против государственного строя, водворяемого; Мендовгом, принадлежал родственным ему литовским князьям, опиравшимся на децентрализационные стремления русских областей. Племянники Мендовга, вокняжившиеся под его рукой в Полоцке, Витебске и Смоленской области, попытались отложиться от него, и были наказаны изгнанием из русских уделов и лишением принадлежавших им литовских волостей[11].

Изгнанные князья искали защиты против Мендовга и внутри, и вне его государства: Товтивил полоцкий, шурин Даниила и Василька Романовичей, призвал на помощь этих могущественных князей, давно уже стремившихся к расширению своих пределов на счет Литвы и Кривицкой земли; по общему соглашению с Романовичами, Товтивил переехал в Ригу, и, приняв там крещение, поднял на Мендовга Ливонский орден; в то же время Даниил Романович призвал к общему союзу против Литвы польских князей. Между тем как со всех сторон подымались на Мендовга внешние враги, не менее грозная опасность угрожала ему внутри литовских земель: ятвяги и жмудь стали за старину и поднялись на него под руководством двух других противников его — Эрдивила и Виконта. Ливонский орден вступил в союз с этими вождями литовцев, несмотря на то, что они до того времени упорно боролись с немецкими рыцарями: «Тебе деля, — говорил магистр послу Даниила, — мир створим со Виконтом — зане братию нашу многу погуби». Силы, которые мог противопоставить Мендовг наступавшим отовсюду на него врагам, оказались далеко недостаточными для защиты. С удивительной находчивостью литовский князь успел выйти из этого затруднительного положения и спасти начатое им дело путем дипломатических переговоров. После долгих усилий ему удалось замирить сильнейшего из противников — галицкого князя, условной уступкой всех принадлежавших ему русских земель. По договору, заключенному в 1255 году между Войшелком, сыном Мендовга, и Даниилом, вся Черная Русь — Новогродок-Литовский, Слоним, Волковыск и «вси городы» переданы были Роману Даниловичу, признавшему над собой власть Мендовга по отношению к этим землям. Договор этот, скрепленный браком Шварна Даниловича с дочерью Мендовга, несмотря на кажущуюся уступку земель, был, по последствиям своим, выгоднее для литовского князя, чем для великого князя галицкого: семья, вокняжившаяся в Литве, становилась в родственные связи с представителем сильнейшего русского стола; наследники Мендовга приобретали в Галиче точку опоры для внутренней борьбы с литовским элементом внутри своего слагавшегося государства и могли, таким образом, с помощью русского элемента усилить свое влияние на литовские племена. Вместе с тем, серьезной опасности отчуждения Черной Руси к Галичу не предстояло. Владения Даниила были отделены от этой области: на юге — владениями пинских князей, давно уже взиравших с беспокойством на усиление Галицко-Владимирского стола, подчинившего себе их уделы в северной Волыни; князья эти, поставленные между двух сильных соседей, старались поочередно искать помощи в Литве против Галича и в Галиче против Литвы, признавали себя в зависимости от того или другого государства, но делали это «с лестью», напрягая все силы для сохранения своих владений и своей самостоятельности. Во всяком случае они, по-видимому, более опасались галицкого князя и потому более склонны были поддерживать в борьбе с ним Мендовга[12]. С запада Черная Русь отделена была от галицких владений Ятвяжской землей; только покорив окончательно последнюю, Даниил Романович мог рассчитывать на сколько-нибудь прочное присоединение Черной Руси к своим владениям. С этой целью Даниил и предпринял ряд походов на ятвягов, но встретил со стороны этого племени упорное сопротивление, которое заставило его отклонить на второй план мысль о присоединении Черной Руси; между тем, Литовское княжение успело окрепнуть и наследникам Даниила оставалось только путем договоров и родственных связей стремиться к объединению владений галицких и русско-литовских. Между тем, борьба с ятвягами, в которую вовлечен был Даниил Романович, вследствие уступки его сыну городов русско-литовских, была выгодна для Мендовга в том отношении, что она избавляла его от одного из самых упорных внутренних противников его государственной деятельности, так как ятвяги вместе со жмудью стояли во главе литовской реакции против этой деятельности.

Та же политика: поражение внутренних противников посредством сделки с внешними врагами, так же удачно проведена была Мендовгом и на другом рубеже его государства. Еще прежде, чем удалось Мендовгу замирить галицкого князя, он успел заключить договор с Ливонским орденом. Подарками, обещаниями, изъявлением полной готовности на всевозможные уступки он успел склонить на свою сторону магистра ордена. Оставленный в трудную минуту без поддержки со стороны литовских племен, чуждавшихся его централизационных стремлений, Мендовг отвечает своим единоплеменникам угрозой подавить самую существенную черту их национального быта — народную религию. Он заявляет готовность принять крещение, и ливонский магистр, желая в глазах западного христианства приобрести для своего ордена славу апостольской деятельности, берет Мендовга под свое покровительство. В 1250 году произошло в Новогродке-Литовском торжественное крещение Мендовга и вместе с тем венчание его на царство королевской короной, присланной ему папой Иннокентием IV.

Вслед за тем мы встречаем целый ряд документов, свидетельствующих о тесном союзе и наружной преданности Мендовга Ливонскому ордену; в течение одиннадцати лет (1250 — 1261) Мендовг выдает ордену 8 грамот, в силу которых отчуждает в пользу ордена разные округи Литовской земли: вероятно, отчуждения эти относились к таким областям, которые на деле не принадлежали Мендовгу и, напротив того, служили опорой внутренней против него реакции; не имея данных о других, менее значительных, уступках, мы полагаем, что такое значение должна была иметь грамота, данная Мендовгом 7 августа 1259 года, которой он дарил ордену всю Жмудь. Магистр ордена, не ограничиваясь этими частными уступками, склонил Мендовга в 1260 году выдать ему грамоту, которой король литовский отписывал ордену все свое княжество в случае прекращения своего рода. Со стороны Мендовга все эти уступки ордену, равно как и принятие христианства, были только верно рассчитанными политическими мерами для того, чтобы сокрушить сопротивление, встреченное им внутри литовских земель. Литва и Жмудь должны были наглядно убедиться в том, что, упорствуя в своей разрозненности, они раньше или позже сделаются добычей немецкого ордена и испытают всю тягость этого господства. Одиннадцать лет уступчивости и терпения со стороны Мендовга привели, наконец, к желанному результату: управление ордена в уступленных ему округах, насильственное обращение их жителей в христианство, раздача отнятых у туземцев земель католическому духовенству, немецким рыцарям и колонистам, сбор десятины и податей, непризнание прав мелких литовских владетелей и конфискация их имущества, наконец, угроза окончательного подчинения в скором времени всех литовских земель власти ордена, все эти обстоятельства вызвали сильное волнение среди литовцев; племена Литвы и Жмуди готовы были теперь предпочесть власть своего природного великого князя, принести ей в жертву значительную долю своих автономических привычек, чем подчиниться ненавистной власти иноплеменного ордена; желая начать борьбу с немецкими рыцарями, они обратились к Мендовгу в надежде найти в нем руководителя в этой борьбе. Между тем Мендовг зорко следил за настроением своих единоплеменников и ожидал только минуты, когда раздражение достигнет нужной для борьбы степени интенсивности. Наконец, в 1260 году, под руководствам Мендовга вспыхнуло повсеместное восстание против ордена: в Жмуди, Литве и Корси. Ливонский орден потерпел решительное поражение на берегах реки Дурбе в Курляндии, и потерял вследствие него плоды многолетних усилий и все территориальные приобретения, полученные им от Мендовга. При появлении первых признаков движения, король литовский вдруг разорвал все связи с орденом, отрекся от христианства, которое, по свидетельству современников, он принял было только наружно, и, став вновь во главе Литовского государства, вышедшего из борьбы более сплотившимся и окрепшим, устремился к освобождению других ветвей литовского племени, потерявших раньше свою самостоятельность в борьбе с орденом. Вследствие побуждений Мендовга и при его помощи вспыхнули восстания в Пруссии, в Корси и в Жемгале, задержавшие надолго натиск крестоносцев на центральное Литовско-Русское княжество.

Впрочем, деятельность Мендовга остановлена была в самом начале этого предприятия теми же внутренними препятствиями, которые были причиной первой его неудачи. Лишь только миновала опасность порабощения крестоносцами, немедленно антагонизм областных вождей вступил в борьбу с великокняжеской властью. Ипатьевская летопись отчетливо указывает на то, что причина этой внутренней борьбы заключалась в протесте подручных князей против самовластия Мендовга[13]. Многочисленные князья литовские и русские составили против него заговор, руководителями которого летописи называют: Довмонта, князя нальщанского, Тройната — одного из владетелей в Жмуди, Товтивила, успевшего вновь вокняжиться в Полоцке, и Эрденя, сына Давилова, двоюродного брата Мендовга. В 1263 году заговорщики, воспользовавшись походом Мендовга на брянского князя Романа, убили его в лагере, на пути, вместе с двумя младшими его сыновьями.