С большим трудом мне удалось привести в чувство несчастного молодого Вахрушинского, едва не сделавшегося жертвой подлых изуверов.
В ту секунду, когда он открыл глаза, вздохнул, в страшную баню входили Путилин и потрясенный отец-миллионер.
-- Митенька! Сынок мой! Желанный! -- увидев сына, закричал, бросаясь к нему, Вахрушинский.
Молодой человек, не ожидавший, конечно, в этом месте мрачного "обеления" увидеть отца, вскочил, точно под действием электрического тока.
-- Батюшка?! Дорогой батюшка! -- вырвался из его измученной груди крик безумной радости.
И он бессильно опустился на грудь старика. Слезы, благодатные слезы хлынули у него из глаз. Они спасли "скопческую жертву" от нервной горячки или, быть может, даже от помешательства.
-- Господи, -- сквозь рыдания вырывалось у старика Вахрушинского, -- да где мы? Куда ты попал? Что это? Почему ты в этой длинной рубахе? Митенька мой... Сынок мой любимый...
Путилин стоял в сторонке. Я увидел, что в глазах его, этого дивного человека, сверкали слезы.
-- Вы спрашиваете, господин Вахрушинский, где вы находитесь? -- начал я, выступая вперед. -- Знайте, что вы и ваш сын находитесь в мрачном гнезде отвратительного скопческого корабля. На вашем сыне белая рубаха потому, что вот сейчас, вернее, с полчаса тому назад ваш сын должен был быть оскопленным, если бы... если бы не гений моего дорогого друга, который явился в последнюю минуту и вырвал вашего сына из рук палача -- скопческого мастера.
-- Боже Всемогущий! -- хрипло вырвалось у миллионера. Его даже шатнуло. -- Как?! Его, моего сына, единственного моего наследника, опору моих старых лет, хотели оскопить? Сынок мой, Митенька, да неужели правда?