Рядом с блестящими офицерами гвардии терлись субъекты неопределенной профессии, с великолепными манерами, но, может быть, с клеймом каторжников на спине; там, около молодых купеческих сынков, играющих на деньги, захваченные из тятенькиных касс-выручек, вертелись "золотые мухи" Петербурга, золотящие свои крылья в притонах подобного рода; чиновники, проигрывающие свое скудное и жирное жалованье; биржевые артельщики; маклеры, "зайцы", альфонсы и даже служители искусств -- актеры и актрисы.
Среди всей этой разношерстной толпы особенное внимание обращал на себя горбатый старый еврей с длинной седой бородой.
Он переходил от стола к столу, внимательно ко всему приглядываясь и прислушиваясь.
Почти с каждым гостем он перекидывался фразой, другой.
-- Господин барон что-то грустен, не играет. Почему?
-- Я проигрался, Гилевич.
-- Так возьмите у меня немного. Завтра отдадите!
-- О, непременно! Спасибо вам! Честное слово!
-- Так вот, пожалуйста.
И отводя в сторону барона, незаметно совал ему в руку депозитку.