И он сделал знак по направлению дивана. На нем, свесившись мешком, полулежал, полусидел молодой щеголь в бобровой бекеши, с лицом сине-бледным, с таким лицом, на котором мы, врачи, безошибочно различаем печать смерти.
-- Дайте знать, Виноградов, прокурору, судебному следователю и нашему врачу.
-- Сию минуту, Иван Дмитриевич.
Пока они говорили, я приступил к господину. Но лишь только я раскрыл его бекеш, как волна крови вырвалась и залила диван. Брызги крови ударили в мое склонившееся лицо. Голова господина зашаталась и свесилась еще ниже.
-- Ну? -- спросил Путилин.
-- Да ведь он мертв. Это труп! -- воскликнул я, неприятно пораженный тяжелым зрелищем.
-- Ты исследовал?
Я открыл его глаза... Веки были свинцовые, зрачок -- мертво остекленевший.
-- Когда, приблизительно, наступила смерть, доктор?
-- Сейчас, до подробного осмотра, это трудно определить, но судя по сокращению глазных нервов, можно думать, что не так давно. Часа два, полтора.