-- С вечера я засыпаю спокойно, хорошо... Но среди ночи я просыпаюсь от какой-то свинцовой тяжести, которая душит мою грудь. Мне как бы не хватает воздуха. И воздух мне кажется особенно странным -- густым... сладким...
-- Он пахнет чем-нибудь, этот воздух?
-- О да, да!.. Ах, этот ужасный запах! -- стоном вырвалось у моей пациентки.
Она задрожала и в ужасе, закрыв лицо руками, забилась в истеричном плаче.
-- Не надо, Наташа, не надо, -- вкрадчиво-ласково обратился к племяннице дядюшка-опекун. Потом он тихо спросил "профессора" -- Путилина:
-- Что это, галлюцинация обоняния? Я в отчаянии, профессор... Доктор приписывает это истеричности моей бедной племянницы...
-- Да, да... Кажется, мой коллега совершенно верно поставил диагноз, -- так же тихо ответил Путилин.
Во все время этой сцены я не спускал глаз с его лица и лица Приселова.
Не знаю, почудилось мне или же это было на самом деле, но я видел, как злобная, ироническая усмешка скривила губы последнего. Видел я также, каким пристальным взглядом впивался Путилин в лицо дядюшки-опекуна.
"Тут, очевидно, кроется какая-то мрачная тайна", -- проносилось у меня в голове.