Когда я пытаюсь окинуть мысленнымъ взглядомъ мое 29-тилѣтнее участіе въ товариществѣ, оно оказывается въ значительной степени подернутымъ дымкой забвенія, изъ-подъ которой намѣчаются только отдѣльные силуэты или нѣкоторые моменты,-- то радостные, то прискорбные, то приносившіе моральное удовлетвореніе, то возбуждавшіе тревогу и уныніе. Многое исчезло изъ памяти и не въ состояніи быть возстановлено; остались только нѣкоторые, иногда довольно маловажные факты, почему-то выдѣлившіеся изъ общаго фона однообразной жизни газеты. Припоминается мнѣ, напримѣръ, одинъ такой второстепенныя эпизодъ, изъ начала жизни товарищества. Это было въ 1883 г., вскорѣ послѣ образованія товарищества, 3-го сентября, въ день годовщины "Русск. Вѣд.". День выдался теплый, солнечный, и мы, товарищи и сотрудники, рѣшили отпраздновать эту годовщину обѣдомъ въ "Стрѣльнѣ", въ Петровскомъ паркѣ. Обѣдъ у строевъ былъ на товарищескихъ началахъ, довольно скромный, съ минимальнымъ количествомъ вина. Онъ уже приходилъ къ концу, какъ явился В. К. фонъ-Меккъ, выразившій желаніе привѣтствовать новое товарищество. Потребовало было шампанское и вызванъ оркестръ военной музыки, кажется, казачій. Этимъ однако Меккъ не удовлетворился и вызвалъ свой собственный оркестръ, которымъ онъ самъ дирижировалъ и который былъ пріученъ слѣдовать въ точности за своимъ дирижеромъ. Когда палочка дирижера останавливалась, останавливался и оркестръ; дирижеръ выпивалъ бокалъ, его палочка снова приходила въ дѣйствіе, и оркестръ продолжалъ играть съ той ноты, на которой остановился. Шампанское лилось, что называется рѣкой, до поздней ночи; помню, мы уѣхали съ В. А. Гольцовымъ около полуночи, но тамъ оставались еще многіе.
Этотъ первый юбилей газеты былъ отпраздновавъ только въ небольшомъ кружкѣ, но слѣдующіе юбилеи,-- 20-тилѣтній и 30-тилѣтній,-- нашли себѣ гораздо большій откликъ въ обществѣ, выразившійся въ многочисленныхъ привѣтствіяхъ (адресахъ, телеграммахъ, письмахъ), статьяхъ въ "газетахъ и т. д. Явилась у насъ даже мысль отпечатать всѣ эти привѣтствія и статьи особой брошюрой, но сначала поговорили, а затѣмъ оставили и позабыли. Сорока лѣтній юбилей также былъ поводомъ къ заявленіямъ общественнаго сочувствія, а нами былъ отпразднованъ обѣдомъ, устроеннымъ на дворѣ вашего дома, при участіи всѣхъ сотрудниковъ, служащихъ и рабочихъ.
Упомянувъ о домѣ, здѣсь кстати сказать нѣсколько словъ объ его пріобрѣтенія. Первоначально товарищество помѣщалось въ домѣ покойнаго Скворцова, но такъ какъ домъ этотъ подлежалъ продажѣ, го но необходимости пришлось искать новаго помѣщенія. При этомъ выяснилась неизбѣжность пріобрѣтенія собственнаго дома. Было осмотрѣно нѣсколько владѣній, но всѣ они оказывались неподходящими; наконецъ, остановились на домѣ княгини Черкасской, въ Чернышевскомъ переулкѣ. Домъ этотъ имѣлъ извѣстное историческое прошлое; онъ былъ пріобрѣтенъ при Александрѣ И москвичами и принесенъ ими въ даръ князю Черкасскому, извѣстному общественному дѣятелю, въ цѣляхъ созданія для него необходимаго ценза, какъ для лица, которое было Замѣчено въ городскіе головы. ли Черкасскій и былъ избранъ на этотъ постъ, но находился на немъ надолго, а впослѣдствіи вдова его рѣшилась домъ продать. Домъ этотъ оказался тоже не приспособленнымъ для# газетнаго дѣла, но кое-какъ все-таки приспособили часть его подъ наборную и машинную, а значительная площадь земли позволила затѣмъ возвести на дворѣ новую двухэтажную постройку для типографіи. Впослѣдствіи, когда тиражъ газеты увеличился и понадобилось расширеніе помѣщеній, явилась возможность соорудить и другое двухэтажное зданіе для наборной, раздаточной и складочной.
Когда основывалось товарищество, постановлено было устраивать ежегодно нѣсколько общихъ собраній (въ томъ числѣ одно годичное для просмотра годоваго отчета и утвержденія смѣты), а затѣмъ ежегодно избирался хозяйственный комитетъ (изъ 5-ти лицъ), который долженъ былъ собираться (чаще, но мѣрѣ надобности. Какъ-то случилось, что мнѣ предложено было записывать постановленія товарищей, а затѣмъ эта секретарская обязанность оставалась за мной постоянно, за исключеніемъ того времени, когда я отсутствовалъ. Впрочемъ, всѣ эти собранія впослѣдствіи стали происходить рѣже, а изъ общихъ обязательно собиралось только годичное. Уже при первыхъ скромныхъ прибыляхъ товарищество постановило удѣлять нѣкоторую ихъ долю (кромѣ 15% въ пользу служащихъ), на благотворительныя цѣли, въ пользу недостаточныхъ студентовъ, Литературнаго Фонда, голодающихъ, нуждающихся и т. д., и это вошло затѣмъ въ обычай.
Въ 1891--1892 году, по случаю голода, товарищество рѣшило издать сборникъ для большаго собранія средствъ, поручивъ его редакцію мнѣ. Сборникъ былъ изданъ къ началу 1892 года, подъ названіемъ "Помощь голодающимъ", въ 6,000 экз., которые обошлись въ 6 тысячъ слишкомъ рублей, причемъ книга вся разошлась по подпискѣ и дала валовой прибыли 18 тыс. руб., предоставленныхъ сполна дѣйствовавшимъ тогда въ районахъ голода земскимъ учрежденіямъ. Изданіе сборника потребовало отъ меня немало времени и труда, но доставило и немалое нравственное удовлетвореніе; большинство писателей и художниковъ, къ которымъ я обращался, охотно предоставляли безплатно свои произведенія, такъ что первоначально намѣченные размѣры сборника пришлось перейти, причемъ нѣкоторыя изъ доставленныхъ статей остались еще неиспользованными. В. Г. Короленко доставилъ, напримѣръ, одну изъ лучшихъ своихъ вещей "Рѣка играетъ"; только Л. Н. Толстой отвѣтилъ сначала отрицательно, сказавъ, что у него ничего нѣтъ готоваго, и разрѣшилъ лишь помѣстить одну изъ его неизданныхъ въ Россіи "сказокъ", предоставивъ мнѣ право передѣлывать ее, какъ угодно, въ цѣляхъ приспособленія къ цензурнымъ требованіямъ. Только впослѣдствіи, когда сборникъ уже приходилъ къ концу печатаніемъ, Л. Н. предложилъ мнѣ помѣстить въ немъ свои замѣтки о помощи голодающимъ, которые и были напечатаны въ концѣ книги. Л. Н. самъ держалъ корректуру статьи, причемъ подвергалъ текстъ многочисленнымъ исправленіямъ и дополненіямъ. Въ то время приходилось прилагать усиленныя заботы, чтобы въ текстъ не попало чего-нибудь противоцензурнаго, а то могли и остановить выпускъ сборника. Нѣкоторый предметъ для обсужденія цензоровъ дала сказка Толстого, но она была настолько измѣнена, причемъ "царь" былъ вездѣ замѣненъ "воеводой", что придраться къ ней было нельзя. Цензуру должны были пройти и рисунки; въ числѣ ихъ былъ этюдъ "Христа" Полѣнова, который встрѣтилъ затрудненія. Предсѣдатель цензурнаго комитета,-- въ общемъ, впрочемъ, добрый и симпатичный человѣкъ,-- г. Ѳедоровъ заявилъ, что рисунокъ подлежитъ представленію въ духовную цензуру. Такъ какъ я понималъ, что это равносильно гибели этюда (онъ былъ уже отпечатанъ), то я пробовалъ просить Ѳедорова о пропускѣ рисунка. Но Ѳедоровъ самъ сталъ меня просить: "Ну, на что вамъ Христосъ? Оставьте его... Право, не мѣсто "осу здѣсь..." я т. д. Пришлось отказаться, и всѣ экземпляры этюда были уничтожены (за исключеніемъ 2--3 десятковъ, разошедшихся между знакомыми).
Однообразіе обыденной жизни газеты нарушалось время отъ времени карами, поражавшими изданіе. Хотя газета велась очень осторожно, отличалась солидностью содержанія и пользовалась сочувствіемъ образованнаго общества, въ "сферахъ" тѣмъ не менѣе не могли быть довольны ея направленіемъ, и пользовались поэтому удобными случаями, чтобы дать ей это понять. Помнится, одна изъ каръ постигла газету за опечатку въ цифрѣ голодающихъ въ одной телеграммѣ, хотя опечатка эта и была потомъ исправлена. Болѣе тяжелая кара постигла газету лѣтомъ 1898 года за напечатаніе извѣстія о пожертвованіе черезъ Л. Н. Толстого неизвѣстнымъ 2,000 р. въ пользу больныхъ нуждающихся духоборовъ. Отъ оберъ-полицеймейстера поступило требованіе сообщить,-- отъ кого получены деньги и представить самыя деньги въ его канцелярію. Отвѣтили, что отъ кого поступили деньги -- неизвѣстно, и что деньги эти уже переданы Толстому. Тогда послѣдовало третье предостереженіе газетѣ съ пріостановкой ея на два мѣсяца за неразрѣшенный сборъ пожертвованій въ пользу духоборовъ и за неисполненіе требованія генералъ-губернатора. Я отправился къ Великому Князю Сергѣю Александровичу и пытался разъяснить, что никакого неисполненія требованія генералъ-губернатора въ данномъ случаѣ не было, а но могло быть только исполнено требованіе оберъ-полицеймейстера, но мнѣ отвѣтили, что это безразлично. Старался я также доказать, что въ принятіи пожертвованія въ пользу больныхъ духоборовъ нѣтъ ничего преступнаго, что никакого запрета Принимать такія пожертвованія не было, и что контора газеты сама сбора пожертвованій но открывала, а приняла таковое, какъ она принимаетъ вообще всякія пожертвованія на благотворительныя цѣли, причемъ обязательно публикуетъ о томъ въ газетѣ. Великій Князь сказалъ мнѣ, что пріемъ пожертвованія не составляетъ самъ по себѣ проступка, и нельзя запретить подобныя пожертвованія, но не слѣдовало объ этомъ печатать въ то время, когда духоборы по желаютъ подчиняться требованіямъ правительства. Въ Петербургъ былъ отправленъ А. И. Чупровъ, который объяснялся съ (начальникомъ главнаго управленія по дѣламъ печати Соловьевымъ, былъ у министра Горемыкина, но безрезультатно. Дали понять, что запрещеніе газеты исходить изъ Москвы, а Соловьевъ пояснилъ, что, конечно, кара наложена не за то, что указано. Запрещенія собирать въ пользу больныхъ и нуждающихся духоборовъ не было, я быть не могло, да и нарушенія требованія Великаго Князя тоже не было. Но вообще "Русск. Вѣд." давно заявляютъ о себѣ усиленнымъ подчеркиваніемъ я намѣреннымъ замалчиваніемъ. Такъ, они 'раздували голодъ. Почему и не сообщать о голодѣ, но не надо сгущать красокъ, и рядомъ съ печальными фактами нужно сообщать и объ отрадныхъ. Иностранныя корреспонденціи газеты, особенно изъ Берлина, тоже носятъ на себѣ извѣстный отпечатокъ, который не можетъ быть признанъ умѣстнымъ. Узнавъ изъ миссіи А. И -- ча, что иниціатива кары шла изъ Москвы, я отправился вторично къ Великому Князю съ просьбой,-- нельзя ли облегчить наше положеніе,-- но получилъ въ отвѣтъ, что ничего нельзя сдѣлать, и что кара нами заслужена. Затѣмъ Великій Князь прибавилъ: "Я знаю, вы думаете, что я причиной вашей кары; вамъ такъ говорили въ Петербургѣ. Но это -- неправда. Вамъ назначили кару, даже не снесясь со мной". Я отвѣчалъ, что намъ это было неизвѣстно, и спросилъ, можемъ ли мы сослаться на эти слова, если бы это оказалось нужнымъ. Великій Князь сказалъ: "Конечно", и прибавилъ, что самъ поговорить о томъ съ министромъ на предстоящихъ августовскихъ торжествахъ (по случаю открытія памятника Александру II). Чупровъ видѣлся потомъ съ Горемыкинымъ, но тотъ отвѣчалъ уклончиво. Соловьевъ же совѣтовалъ ему не унывать, такъ какъ при цензурномъ режимѣ "Русск. Вѣдомостямъ" будетъ безопаснѣе.
По буквѣ правилъ слѣдовало бы представлять въ цензуру нумеръ, уже отпечатанный, и не выпускать его ранѣе полученія разрѣшенія, но тогда выходъ нумеровъ былъ бы крайне замедленъ и газета не могла бы доставляться своевременно подписчикамъ; кромѣ того (нѣкоторые нумера могли бы задерживаться совсѣмъ. Въ дѣйствительности же былъ установленъ такой порядокъ; въ цензуру часовъ въ 6--7 вечера представлялся, такъ-сказать, фиктивный No, заключавшій въ себѣ передовую статью, фельетонъ, статьи на 3-й страницѣ, иностранныя корреспонденціи (отвозилъ къ цензору обычно П. М. Шестаковъ); въ нихъ мѣстами зачеркивались или отмѣчались нѣкоторыя фразы, очень рѣдко подвергались запрещенію цѣлыя статьи) и No подписывался цензоромъ. Ночью вставлялись въ него телеграммы, московскія, внутреннія, иностранныя извѣстія, и No выпускался своевременно. Такъ продолжалось цѣлыхъ три года, причемъ такой порядокъ крайне надоѣлъ и намъ, и цензорамъ.
Послѣ отъѣзда Чупрова за границу, ѣздить объясняться въ Петербургъ приходилось обыкновенно Скалону и мнѣ. Разъ, помню, мы ходили къ министру вдвоемъ со Скалономъ, но подробности этой бесѣды испарились изъ моей памяти. Были съ нами очень вѣжливы и любезны,-- но и только. Въ началѣ 1900 годовъ, помню, я имѣлъ бесѣду съ тогдашнимъ министромъ внутреннихъ дѣлъ Плеве. Доступъ къ нему тогда былъ не легокъ; свиданіе съ нимъ устроилъ мнѣ мой бывшій коллега но университету, занимавшій въ то время видный постъ въ Петербургѣ, Н. А. Звѣревъ. Принялъ меня министръ на своей дачѣ, на Аптекарскомъ островѣ. Помню, пришлось ждать нѣкоторое время, затѣмъ повели меня черезъ рядъ комнатъ, гдѣ занимались чиновники и жандармскіе офицеры, въ кабинетъ министра. Принялъ онъ меня, въ общемъ, любезно, и охотно далъ разъясненія по нѣкоторымъ вопросамъ, касавшихся положенія печати. Между прочимъ, онъ сказалъ, что ему хорошо извѣстно направленіе "Русск. Вѣд.", что онъ ничего не имѣетъ противъ обсужденія земскихъ вопросовъ, разныхъ злоупотребленій и т. д., но не можетъ допустить разсужденій о народномъ представительствѣ и конституціи.-- "Можете писать о земствѣ, что вамъ угодно, во если заговорите о необходимости конституціи, я весь закрою".
Самое непріятное объясненіе было у меня въ революціонное время, съ тогдашнимъ начальникомъ Москвы адмираломъ Дубасовымъ. То время, конечно, у всѣхъ въ памяти. Чѣмъ больше начало разгараться движеніе, тѣмъ чаще стали поступать въ контору газеты пожертвованія въ пользу пострадавшихъ отъ него. Цифра изъ въ общемъ оказалась довольно крупной, что, очевидно, и обратило на себя вниманіе адмирала Дубасова; и вотъ жъ одинъ декабрьскій вечеръ 1905 года является въ помѣщеніе редакціи большой отрядъ городовыхъ съ ружьями, оцѣпливаетъ весь домъ, и полицейскій офицеръ требуетъ выдачи всей суммы пожертвованій (кажется, около 50-ти тыс. руб.). Денежный ящикъ былъ запертъ, ключъ его находился у артельщика, жившаго гдѣ-то далеко, да въ ящикѣ и не могло быть столько денегъ, требовалось взять югъ съ текущаго счета въ банкѣ, что невозможно было сдѣлать вечеромъ. Послѣдовало продолжительное объясненіе и переговоры по телефону съ кѣмъ слѣдуетъ, и, наконецъ, рѣшено было отложитъ до завтра, причемъ у конторы газеты поставлены были за ночь часовые. На другой день былъ выданъ нами полицейскому офицеру подъ расписку чекъ въ банкъ, а мнѣ товарищи предложили отправиться къ Дубасову для объясненій. Въ генералъ-губернаторскомъ домѣ находилось въ это время порядочное число разныхъ офицеровъ, полицейскихъ и другихъ чиновъ. Дубасовъ принялъ меня стоя, въ присутствіи нѣсколькихъ адъютантовъ, и разразился рядомъ упрековъ, что мы поддерживаемъ возстаніе, собираемъ деньги для противозаконныхъ цѣлей, что онъ конфискуетъ собранныя деньги, уничтожить газету, не остановится передъ высылкой и т. п. Всѣ мои попытки объясненій были напрасны и я вышелъ, понятно, съ весьма разстроеннымъ и угнетеннымъ видомъ. Помню, когда я сошелъ внизъ, со мной поздоровался П. И. Бартеневъ (издатель "Русскаго Архива"), бывшій зачѣмъ-то у Дубасова, и съ самымъ невиннымъ видомъ сталъ говорить со мною о Пушкинѣ (о которомъ я писалъ въ "Русск. Вѣд." шестью годами ранѣе). Я что-то ему отвѣчалъ и поспѣшилъ поскорѣе отъ него отдѣлаться и отправиться къ дожидавшимся меня товарищамъ. "Русск. Вѣд.", дѣйствительно, были остановлены Дубасовымъ на неопредѣленное время, и неизвѣстно, что бы могло затѣмъ для насъ послѣдовать, если бы, по счастливой случайности, у насъ не оказался неожиданный заступникъ въ лицѣ покойнаго князя П. Н. Трубецкаго, бывшаго тогда московскимъ предводителемъ дворянства. Онъ сообщилъ Дубасову, что "Русск. Вѣд." -- органъ умѣренный, пользующійся симпатіями московскаго общества, и что, если газета принимала пожертвованія на незаконныя цѣли, то это надо объяснять случайностью, тѣмъ, что въ послѣднее время у всѣхъ смѣшались понятія, что дозволено и что нѣтъ,-- вообще нѣчто въ этомъ родѣ. Черезъ нѣсколько дней я быль снова у Дубасова и на этотъ разъ былъ позванъ въ другую комнату, гдѣ мнѣ предложили сѣсть за столомъ, за которымъ помѣстился и самъ Дубасовъ, его секретарь и еще какіе-то чиновники. Дубасовъ сказалъ мнѣ, что онъ, какъ не московскій житель, не быгь знакомъ съ московскими газетами, въ томъ числѣ и съ "Русск. Вѣд.", но теперь онъ получилъ свѣдѣнія, что наша газета издается давно, и что направленіе ея, "хотя и либеральное, но приличное". Поэтому онъ нашелъ возможнымъ разрѣшить дальнѣйшій выпускъ газеты. Съ другой стороны онъ поставленъ въ извѣстность, что въ числѣ конфискованныхъ суммъ имѣются многія пожертвованія на разрѣшенныя цѣли, напр., въ пользу голодающихъ, недостаточныхъ учащихся и т. и., въ виду чего произведена будетъ провѣрка пожертвованій и всѣ суммы, внесенныя на дозволенныя цѣли, будутъ возвращены, а конфискованы будутъ только пожертвованія на цѣли незаконныя. Газета стала, дѣйствительно, выходить со слѣдующаго дня и большая часть конфискованныхъ суммъ была черезъ нѣсколько дней возвращена; остались невозвращенными только около 8,000 р., въ томъ числѣ и пожертвованныя на такія цѣли, незаконность которыхъ могла бы подлежать еще сомнѣніямъ.
Однако мои старческія воспоминанія такъ чрезмѣрно разрослись, что ихъ давно пора кончить. Я позволю себѣ сказать только нѣсколько словъ о личномъ своемъ 29-ти лѣтнемъ участіи въ товариществѣ, не входя, конечно, въ оцѣнку его по существу,-- это дѣло другихъ,-- а лишь съ чисто внѣшней, формальной стороны. Съ этой стороны я могу сказать, что мнѣ пришлось работать всего болѣе какъ сотруднику, помѣщая ежегодно (начиная еще съ 1881 года) много статей и замѣтокъ по разнымъ отдѣламъ и вопросамъ и, въ общемъ, писать, пожалуй, больше, чѣмъ кому-либо изъ другихъ старыхъ товарищей. Менѣе мнѣ приходилось работать какъ редактору; дѣятельность В. М. Соболевскаго, А. С. Посникова, В. Ю. Скалона и ихъ преемниковъ ограничивала мой трудъ въ этомъ направленія лишь югъ замѣщеніемъ въ случаяхъ ихъ отсутствія, веденіемъ нѣкоторыхъ отдѣловъ (Новости науки, Отголоски и впечатлѣнія и нѣкот. др.), просмотромъ передаваемыхъ мнѣ статей, сношеніями съ административными сферами и т. п. Болѣе отвѣтственнымъ былъ мой трудъ, какъ завѣдывавшаго конторой и хозяйственной частью изданія. Мнѣ пришлось вести это дѣло въ довольно трудное время, когда возраставшій тиражъ газеты требовалъ расширенія средствъ типографіи, а измѣнившіяся условія времени потребовали и новыхъ условій труда типографскихъ рабочихъ. Своевременно необходимыя мѣры были приняты и ближайшія потребности, насколько было возможно (худо ли, хорошо ли) удовлетворены, причемъ, мнѣ кажется, что какъ съ товарищами, такъ и со служащими при изданіи мнѣ удалось сохранить хорошія отношенія, основанныя на взаимномъ уваженіи и довѣріи. И если моя дѣятельность въ "Русскихъ Вѣдомостяхъ" сопровождалась иногда тревогами и непріятностями, то, въ общемъ, она приносила мнѣ и высокое удовлетвореніе; она открывала для меня возможность болѣе широкаго, посильнаго литературнаго служенія цѣлямъ просвѣщенія и гражданственности, укрѣпила за долгіе годы совмѣстнаго труда дружескія связи, обезпечивъ въ тоже время на старости лѣтъ какъ мнѣ, такъ и другимъ моимъ старымъ товарищамъ и ихъ семьямъ матеріальное существованіе.