"Ступай, спи себе, бедный Джиркин, мирно спи!" -- и тогда он на всю будущую ночь уходит в глубокую пещеру и сидит там не двигаясь и хорошо ему.
Когда же над миром сбирается буря; когда в страхе замрут звери и птицы и перестает шуметь великая тайга; когда перед первым ударом грома притаит дыхание все живущее и настает великое затишье, -- тогда с высоких гор раздаются тяжелые вздохи, и слышат их люди и знают, что это Джиркин, чуя бурю, вспоминает страшный день проклятья, и черные думы терзают и рвут его сердце и больно ему!
Кончил старый Фома и замолк, погрузившись в раздумье. Молчал и Ивась, следя задумчивым взглядом за золотистыми змейками, что без конца рождались от робкого блеска звезд на темных водах Енисея: родится, блеснет, извиваясь, и тонет в бездне...
-- Деда! -- тихо проговорил мальчик.
-- Что тебе?
-- А ты его видел?
-- Ни, родимый, не видел! да и не можно видеть его: прячется он от людей, чтоб не испугать их лицом своим...
-- А как же ты знаешь, что он в черном ходит и что лицо у него страшное?
-- Гм! а это так старики говорят... Помнишь вот Игната-сплавщика, который еще утонул-то прошлым летом?
-- Помню!