I.
Марефа родилась въ юртѣ. Въ юртѣ жила вся семья: дѣдушка, отецъ съ матерью, братья Марефы и молоденькая тетка.
Дѣдушка пасъ козловъ богатаго Абдукадера; одинъ изъ внуковъ, шустрый девятилѣтній Юсуфъ, помогалъ ему, и оба они приносили по лепешкѣ домой. А плата имъ была за лѣто десять тэньгъ, пять лепешекъ въ день,-- три старому и двѣ малому,-- и по парѣ новыхъ муки.
Отецъ работалъ поденщикомъ за одну тэньгу въ день, и трое работниковъ,-- дѣдъ, зять и внукъ,-- кормили себя и остальныя пять душъ, которыя ожидали прихода своихъ кормильцевъ въ убогой, дырявой, отъ дыма почернѣвшей юртѣ, однѣ, какъ мать и тетка,-- за пряжей, другія -- малолѣтки -- за играми, возней и ссорой.
Когда ссора переходила въ драку, мать стаскивала тюбэтейку съ головы одного изъ разодравшихся мальчугановъ и этой же тюбэтейкой шлепала по голой спинѣ драчуновъ; взаимныя ругательства превращались въ неистовый ревъ; къ этому реву присоединялись гнѣвный окрикъ матери и хриплый лай стараго лохматаго пса съ отрубленнымъ хвостомъ; горная куропатка въ испугѣ начинала метаться въ клѣткѣ; перепелка зарывалась въ песокъ, выкрикивая: "бэ-да-на, бэ-да-на!" Но материнская расправа длилась недолго; тюбэтейка, послужившая орудіемъ наказанія, водворялась на бритой головенкѣ хныкающаго сына, и слезы не успѣвали еще высохнуть на черныхъ рѣсницахъ, какъ въ рукахъ у него и соперника его появлялась жирная сдобная лепешка, которая быстро умиротворяла борцовъ, распаленныхъ гнѣвомъ и обидой.
Мать садилась снова около раскрашенной деревянной зыбки, гдѣ, туго, какъ чурбанчикъ, спеленутая, мирно спала Мареф а. Ни крикъ матери, ни ревъ, ни драка шаловливыхъ братишекъ не нарушали ея крѣпкаго сна.
Осенью молоденькую тетку выдали замужъ. Она перешла въ просторную новую юрту Каюмъ-бая {Бай -- богачъ.}. За молодую жену онъ далъ дѣдушкѣ хорошій калымъ: телку, пару ословъ и цѣлую кучу тэньги,-- какъ таинственно сообщилъ Юсуфъ малолѣтнимъ братьямъ, которые слушали его, разинувъ ротъ отъ восхищенія.
По случаю свадьбы молоденькой Афтабъ-Ай въ старой юртѣ шелъ пиръ горой: сварили цѣлый котелъ палау и ребятишки пригоршнями получили достарханъ, а на матери появилась новая, шуршащая, какъ вѣтромъ гонимые сухіе стебли колючки, красная рубашка съ длинными-предлинными рукавами, а на головѣ -- новый платокъ съ разводами. Платокъ на другой же день былъ спрятанъ въ войлочный сундукъ, наполненный всякимъ скарбомъ, но рубаха окончательно замѣнила старую, выцвѣтшую, замасленную, изъ лохмотьевъ которой мать однако умудрялась нашивать заплаты на истрепанные халатишки мальчугановъ.
Mapeф а дѣятельнаго участія въ свадебномъ пирѣ не принимала. Мѣрно раскачиваемая въ зыбкѣ дѣдушкой, она до тѣхъ поръ таращила черные, круглые глазки на его бѣлую бороду и на нѣжно улыбающееся, загорѣлое, все въ морщинахъ и складкахъ лицо, пока сонъ не смыкалъ ея вѣкъ.
Въ старой юртѣ послѣ свадьбы Афтабъ-Ай стало просторнѣе. Но скоро появился еще новый обитатель въ видѣ маленькаго братца. Онъ занялъ такимъ же спеленутымъ чурбанчикомъ мѣсто въ зыбкѣ, а Марефу укладывали на стеганомъ ватномъ одѣялѣ около матери, и материнское молоко она дѣлила съ братцемъ, причемъ кулачокъ ея нерѣдко отпихивалъ сосущаго младенца. Но тотъ своихъ правъ не уступалъ, и въ концѣ концовъ уступить должна была Марефа.