РАЗСКАЗЫ ДЛЯ ДѢТЕЙ СРЕДНЯГО ВОЗРАСТА
Утро брежжетъ. Разсѣиваются ночныя тѣни. Посвѣтлѣли вершины горъ, но склоны ихъ еще полны темени и только кое-гдѣ начинаютъ сѣрѣть скалы, да сѣроватымъ пятномъ выступилъ изъ мглы среди пашни одинокій камень. Небо поблѣднѣло, одна за другой гаснутъ звѣзды. Свѣтлый серпъ мѣсяца таетъ, расплывается, какъ облачко. Все спитъ. Не колышется листъ на деревьяхъ, не колеблется трава. Умолкли цикады. Тявкавшая всю ночь собака заснула, положивъ большую голову съ обрѣзанными ушами на вытянутыя переднія лапы. Ни малѣйшаго шороха. Ночныя птицы, летучія мыши скрылись въ своихъ убѣжищахъ; дневныя пернатыя еще не просыпались. Все неподвижно: и воздухъ, и ивы, и старый халатъ, наброшенный на колъ для устрашенія воробьевъ, стаями вьющихся днемъ надъ пашнею, засѣянной горохомъ. Однѣ говорливыя, слегка серебрящіяся въ утреннихъ сумеркахъ струи горной рѣчонки слышатся среди предразсвѣтной тишины.
Въ закоптѣлой юртѣ Мухамади всѣ еще спятъ, положивъ головы на засаленныя подушки и лежа тѣсно рядомъ подъ выцвѣтшими ватными ситцевыми одѣялами, на такихъ же одѣялахъ, разостланныхъ на землѣ поверхъ войлока. Въ юртѣ помѣщается мужъ, жена, старая бабушка, дочь-невѣста, лѣтъ четырнадцати, и пятеро малолѣтокъ, изъ которыхъ младшій, трехъ лѣтъ, прикорнулъ около матери, а меньшая -- дѣвочка лѣтъ четырехъ -- заползла подъ одѣяло отца и устроилась на его голой загорѣлой груди.
Первой просыпается горная куропатка въ клѣткѣ изъ ивовыхъ прутьевъ, стоящей на землѣ близъ открытаго входа въ юрту. Она расправляетъ перья, торопливо подбираетъ оставшіяся съ вечера зерна джугары {Джугары -- сорго; культурное растеніе, ростомъ стеблей похожее на кукурузу.} и, повертывая вправо и влѣво красный клювъ, начинаетъ осторожно, словно еще спросонья, свое прерывистое, характерное, охотнику знакомое: "ко-ко-ко!.. ко-ко-ко!.."
"Бе-да-на!.. бе-да-наа!" -- отвѣчаетъ ему тоже будто спросонья изъ другой, тряпкою накрытой, клѣтки перепелъ.
На этотъ призывъ поднимаетъ голову Мухамади. Онъ обводитъ сонными глазами юрту, освѣщенную блѣднымъ свѣтомъ занимающагося дня, перекладываетъ съ груди на свою постель спящую дочь и вылѣзаетъ изъ-подъ одѣяла. На немъ, сверхъ затасканной сѣрой полосатой рубахи и такихъ же шальваръ, рваный просаленный халатъ съ разноцвѣтными, отъ ветхости разлѣзшимися заплатами, а на головѣ -- грязная тюбэтейка. Эти лохмотья Мухамади, какъ и всякій обитатель горнаго ущелья, не снимаетъ ни днемъ, ни ночью.
Мухамади -- не старый человѣкъ. Ему нѣтъ еще и пятидесяти лѣтъ. Но лицо его, обвѣтренное, загорѣлое, съ широкимъ плоскимъ носомъ, вывороченными толстыми губами, рѣдкими усами и такою же рѣдкой, лохматой, запыленной бородою, покрыто мелкими морщинами. Грязь наполняетъ борозды этихъ морщинъ, слоями лежитъ на выжженной шеѣ, на красной, какъ кирпичъ, обнаженной по поясъ груди.
Онъ перетягиваетъ подъ рубахой шальвары, обуваетъ на босыя, почернѣвшія отъ пыли ноги стоптанныя, дырявыя муки {Широкая обувь съ голенищами и мягкою подошвою, употребляемая самаркандскими и бухарскими горцами.} и, почесываясь, позѣвывая, выходитъ съ обрывкомъ войлока подъ мышкой изъ юрты.
Востокъ заалѣлся. Тѣни сбѣжали съ горныхъ кряжей. Солнце еще не вышло изъ-за горъ, но позолотило уже ихъ вершины. Мухамади погрузилъ руки въ вырытую близъ поточинки водоемную яму, зачерпнулъ въ горсть воды, пополоскалъ ротъ, провелъ мокрыми руками по бородѣ и обтерся заношенными полами халата. Послѣ этого краткаго, несложнаго омовенія онъ разостлалъ на землѣ войлокъ, опустился на колѣни лицомъ къ западу {Мусульмане средней Азіи, становясь на молитву, обращаются лицомъ не къ востоку, а къ западу, т.-е. по направленію къ Меккѣ.} и, закрывъ лицо руками, совершилъ утренній намазъ.
Проснулись женщины въ юртѣ. Откинувъ одѣяло, Мастюра, жена Мухамади, подняла голову съ подушки, сѣла и дала тощую, потемнѣвшую отъ неопрятности грудь трехлѣтнему Назаркѣ, который принялся сосать, стоя на колѣняхъ. Заспанными глазами она сонно смотрѣла на мальчугана, поправляя обтерханный, порыжѣлый ситцевый платокъ на всклокоченныхъ волосахъ. Круглое ея лицо, несмотря на загаръ и полосы грязи вдоль небольшого носа и рта, несмотря на окрашенные въ черную краску зубы, было довольно миловидно и сохраняло еще нѣкоторую свѣжесть.