Долго длилась сказка о злоключеніяхъ храбраго охотника и прекрасной дѣвушкѣ, долго дребезжалъ въ ночной тиши старческій голосъ, прерываемый порою серебристымъ смѣхомъ Хаитъ.
Слушала сказку и Мастюра, но, противъ обыкновенія, не дѣлала никакихъ замѣчаній и только тихо про себя улыбалась, когда Хаитъ заливалась смѣхомъ. Мысли ея упорно возвращались къ Фатьмѣ.
-- Добрая сестра!.. добрая сестра!..-- думала она.-- А что, если Мухамади да возьметъ себѣ чужую въ жены?-- вдругъ мелькнуло у нея въ головѣ.
Мастюра тревожно заметалась подъ одѣяломъ и попыталась вслушаться въ сказку, но безуспѣшно.
Саламатъ умолкла, заснула Хаитъ, заснула и бабушка. Не спитъ одна Мастюра.
Ночь, жаркая, душная, окутываетъ ущелье. Стихшій къ закату солнца жгучій вѣтеръ снова поднимаетъ облако пыли, рветъ, треплетъ убогую юрту. Въ открытое верхнее круглое отверстіе тускло, словно сквозь дымку, свѣтитъ блѣдный серпъ мѣсяца, озаряя неяснымъ, мерцающимъ свѣтомъ лицо Мастюры. Что-то колетъ, жжетъ ее, какъ раскаленное желѣзо. Ей нудно, душно, тяжко. Кровь бьется въ вискахъ, дыханіе сперлось, сердце колотится. То шайтанъ навалился на грудь и сдавилъ ей горло.
Мастюра дико вскрикнула. Мухамади поднялъ голову и спросонья испуганно взглянулъ на жену. Она сидѣла простоволосая, растрепанная и, ломая руки, жалобно стонала. Мѣсяцъ освѣщалъ мертвенно-блѣдное лицо съ расширенными отъ ужаса глазами. Мухамади торопливо повернулся къ женѣ спиной, чтобы ничего не видѣть, ничего не слышать. Проснулась и Caлaматъ. Старуха подползла къ снохѣ, надавила ей плечи руками, принудила лечь, окропила водой и стала шептать надъ нею молитву. Мастюра успокоилась; глаза, непривычные къ долгому бдѣнію, сомкнулись и она тихо заснула.
Тишина воцарилась въ юртѣ, а въ ущельѣ вихремъ носился вѣтеръ, и въ бѣшеной пляскѣ кружились, носились по склонамъ горъ оторванные стебли сухой колючки. Все живое притаилось, все затихло, все спало... Одинъ Байнаръ, положивъ голову на переднія лапы, слабо потявкивалъ во снѣ, да неумолчно стрекотали цикады въ сухой, отъ вѣтра шуршащей травѣ...