Съ этими словами Саламатъ взяла длинную, узкую, пустую внутри тыкву-горлянку, наполненную кипяченымъ молокомъ, и, вложивъ въ тыкву круглую палку, стала бить масло. Мастюра стиснула губы, схватила нѣсколько грязныхъ тряпокъ, стремительно вышла изъ юрты и пошла на рѣчку стирать.
Хорошенькая юная Хаитъ равнодушно присутствовала при разговорѣ бабушки съ матерью. Сидя, поджавъ подъ себя ноги, на войлокѣ, она медленно раздергивала мотокъ несученаго шелка синяго цвѣта, которымъ собиралась вышить тюбэтейку для будущаго своего мужа. Бѣшенство матери ей казалось забавнымъ, потому что Фатьма вѣдь не чужая, а родная, и мать, она знала, любила сестру... Такъ чего же она сердится, что Фатьма станетъ жить съ ними?.. На свадьбѣ будетъ весело, и хотя ей уже не дозволятъ оставаться, какъ бывало прежде, вмѣстѣ съ малолѣтками среди гостей, а принудятъ сидѣть завѣшанною съ невѣстой и другими женщинами отдѣльно отъ мужчинъ, но все-таки она украдкой можетъ смотрѣть, какъ мужчины лакомятся шурпой и палау, а остатки достанутся и ей... Отецъ навѣрное для женщинъ купить достарханъ {Угощеніе изъ разнаго рода сластей.}... А потомъ наступитъ день и ея свадьбы... Будущій мужъ мало интересовалъ Хаитъ... Онъ похоронилъ уже двухъ женъ, былъ намного старше ея и считался богатымъ, такъ какъ имѣлъ двѣ-три лошади, нѣсколько танаповъ земли и нѣсколько штукъ рогатаго скота. Хаитъ надѣялась, что онъ купитъ ей пару серебряныхъ серегъ... Эти серьги и красная шелковая рубашка составляли завѣтную мечту дѣвочки.
Мастюра вернулась съ мокрымъ тряпьемъ въ рукахъ и съ дремлющимъ Назаркой на закукоркахъ. Она положила на войлокъ мальчугана, который сонно открылъ-было глаза, пожевалъ губами и тотчасъ заснулъ, разостлала по склону горы на выжженной травѣ выстиранныя лохмотья и сѣла штопать драный халатъ Мамадки, старшаго восьмилѣтняго сынишки, убѣжавшаго къ пастухамъ пасти отцовскую корову. Зайнэбъ и Ходжинка бѣгали, возились, дрались, получали шлепки отъ матери и бабушки, ревѣли, смѣялись, утѣшаясь сунутой имъ въ руки лепешкой. Хаитъ трещала, щебетала, какъ птичка, съ бабушкой, но Мастюра молчала, и по этому молчанью Саламатъ знала, что настроеніе снохи не измѣнилось.
Солнце между тѣмъ поднялось высоко и залило палящими лучами горы. Раскалилась скала, у которой пріютилась убогая юрта Мухамади, раскалился черный войлокъ, ее покрывавшій. Удушливо жарко въ низенькой юртѣ, какъ въ пеклѣ. Сухой, жгучій вѣтеръ вихремъ проносится по ущелью, поднимая облако мелкой пыли.
Старая Саламатъ, положивъ сбитое масло въ висѣвшій на колышкѣ мѣшокъ изъ бараньяго желудка, принялась-было съ помощью маленькой Зайнэбъ перебирать горохъ для вечерней похлебки, но полуденный зной навѣвалъ сонъ, голова склонялась на грудь, и Зайнэбъ такъ и не дослушала начатую сказку. Старуха заснула, прислонивъ голову къ грудѣ сложенныхъ одѣялъ; заснула, свернувшись калачикомъ на войлокѣ, Зайнэбъ, заснулъ съ глинянымъ комочкомъ въ рукахъ, которымъ онъ собирался запустить въ сестренку, шустрый, шаловливый Ходжинка. Не спали только Мастюра, да молоденькая Хаитъ.
Вѣтеръ свободно гулялъ по ущелью; пыль свободно носилась столбомъ по склонамъ обожженныхъ солнцемъ горъ. Воздухъ становился все удушливѣе. Горная куропатка, раскрывъ клювъ, тяжело дышала; перепелъ, молча, сидѣлъ нахохлившись въ клѣткѣ.
Тонкіе пальчики Хаитъ все медленнѣе раздергивали шелкъ; хорошенькая головка склонялась то вправо, то влѣво; глаза слипались. Хаитъ вздрагивала, раскрывала глаза, но черезъ минуту вѣки снова смыкались, и дѣвочка, прислонивъ головку рядомъ съ головой бабушки, крѣпко заснула.
Не спала одна Мастюра. Накладывая одну заплату за другой на разлѣзавшійся по всѣмъ направленіямъ халатъ Мамадки, она продолжала вытягивать нитку, пришивая заплату неровными грубыми стежками. Въ сердцѣ ея кипѣла горькая обида; глаза наполнялись слезами и слезы капали на лежавшую на колѣняхъ рвань. Обиднѣе всего казалось ей, что вотъ она всю брачную жизнь провела въ нищетѣ, а теперь, лишь только впервые появились и шурпа, и кое-когда даже палау, вторая жена отнимаетъ ея долю и долю ея дѣтей, и, пожалуй, снова, вмѣстѣ съ дѣвчонками, придется ей довольствоваться лепешкой съ водой, а о новыхъ калошахъ и ичигахъ {Ичиги -- родъ чулка изъ козловой кожи.} нечего будетъ и думать... Все достанется Фатьмѣ...
-- Нурматъ, Мансыръ, Старшина,-- перебирала она названныхъ бабушкой однокишлачниковъ {Кишлакъ -- селеніе; однокишлачникъ -- односеленецъ.}.-- Все это богачи... Имъ просто кормить двухъ женъ... А Мухамади?.. Давно ли сталъ получать тэньгу отъ урусъ-тюря... И ужъ хочетъ завести вторую жену...
Maстюра съ сердцемъ дернула нитку, причемъ разлѣзлась пришиваемая заплата. Пришлось на эту заплату наложить другую, оторванную отъ никуда не годной рубахи мужа...