-- Навѣрное я сама не знаю. До того еще нѣсколько часовъ. Успѣю подумать.
Лёвка закусилъ губы.
-- Ты, можетъ, вообще раздумала возвращаться туда? спросилъ онъ сдержанно.
-- Можетъ быть.
-- Ты это серьезно говоришь или шутишь?
-- Мнѣ не до шутокъ.
Лёвка поблѣднѣлъ.
-- Хорошо. Въ такомъ случаѣ прощай, но такъ-какъ, вѣроятно, мы никогда болѣе не увидимся, то на прощанье я тебѣ выскажу все, промолвилъ онъ, съ трудомъ переводя дыханіе.-- Я никогда себѣ не прощу, что тогда, въ ту ночь, три года тому назадъ, я довѣрился тебѣ, что я возмечталъ, будто изъ тебя выйдетъ человѣкъ дѣла. Я долженъ былъ знать, что въ тебѣ нѣтъ ничего, кромѣ безсильныхъ, безплодныхъ стремленій стать выше твоей среды, что въ тебѣ нѣтъ достаточно пониманія дѣла, къ которому тебя призывали, ни любви къ нему, чтобы отказаться отъ своей собственной личности... Твоя сегодняшняя застольная рѣчь доказала мнѣ, что ты хочешь разрыва, хочешь вернуться къ прошлому... Еще не поздно исправить ошибку. Прощай. Желаю тебѣ всѣхъ благъ земныхъ.
Лёвка повернулся и вышелъ. Васюта стояла словно окаменѣлая у стола. Встревоженный ея неподвижностью, Булатовъ поднялся съ дивана. Васюта обернулась къ нему.
-- Вы здѣсь еще? промолвила она.-- Вы слышали, что онъ сказалъ? Вотъ, вы говорили про цѣпи... Знаете, какія самыя тяжелыя цѣпи въ жизни? Это тѣ, которыя близкіе вамъ люди налагаютъ на васъ своимъ недовѣріемъ. Вы не знаете, какъ ужасно быть вѣчно подъ гнетомъ недовѣрія. Но вѣдь онъ правъ... Изъ меня ничего путнаго не выйдетъ! Онъ говорилъ не разъ: развѣ можетъ выйти что-нибудь путное изъ семейства Голубиныхъ! Ну, вотъ видите, онъ правъ. И говорить больше нечего. Пойдемте. Они просили меня пѣть... Вы послушайте... Я спою татарскія пѣсни... Алсу вспомните...